Черная фантасмагория руки Гетца фон Берлихингена в творчестве Жана Рэя


Рассказ «Рука Гетца фон Берлихингена» является одним из моих наиболее любимых в творчестве бельгийского писателя Жана Рэя. Число моих прочтений его не поддается пересчету, и каждый раз рассказ производит глубокое и яркое впечатление.

Сюжет «Руки…» не столь изощренный, как, например, у таких произведений Жана Рэя, как «Переулок Святой Берегонны», «Великий Ноктюрн» или «Майнцская Псалтирь» (по ссылкам можно прочитать мои отзывы). Но есть несколько аспектов, благодаря которым именно этот рассказ мной особенно ценим и любим. Все вместе эти свойства рассказа навели меня на мысль определить его как своеобразную фантасмагорию — черную фантасмагорию, ибо Жан Рэй был мастером хоррора и прочих жутких историй. Кстати, настоятельно рекомендую читать произведение в переводе Евгения Головина.

Во-первых, примечательно то, что в заглавии приведено имя весьма видного персонажа германской истории эпохи Реформации — рыцарь Гётц (Готфрид) фон Берлихинген. Был известен под прозвищем «Железная рука», так как утратил одну из рук в сражении, и позднее вместо нее носил железный протез. Ему посвящена одноименная пьеса Гёте, в которой приводятся ставшие знаменитыми слова рыцаря (возможно, приписываемые ему) — «поцелуй меня в задницу» (ответ епископу Бамбергскому на требование сдаться) и «давайте веселиться и быть счастливыми». На эти слова Моцарт в 1782 году сочинил канон, предназначенный для исполнения на шесть голосов с товарищами на дружеских вечеринках.

Очевидно, что такая личность вполне достойна стать одним из базовых элементов для фантасмагорического произведения.

Во-вторых, особую прелесть рассказу придало то обстоятельство, что действие его происходит в фламандском городе Генте, который мне очень нравится по многим причинам. Этот старинный город — родной и для самого Жана Рэя, и для императора Карла V, который был сеньором Гетца фон Берлихингена — обладает какой-то особой загадочной атмосферой. Эта атмосфера пронизывает не только улицы, но и отдельные дома Гента:


Мы жили в Гаме — портовом районе города Гента, — в большом старом доме: несмотря на родительское запрещение, я частенько, рискуя заблудиться, отправлялся исследовать мрачные, запыленные комнаты и запутанные коридоры. Этот дом стоит и по сей день, пустой, покрытый паутиной забвения, ибо некому более в нем жить и его любить. Два поколения моряков и путешественников обитали в нем; этих людей, верно, радовала близость гавани, зовы пароходных сирен, дрожание мостовой под колесами тяжело нагруженных телег: шумное дыхание жизни врывалось в серый и безотрадный Гам.
<…>
Мой древний, гордый и мрачный город затянула пелена тумана. Дождик дробными мышиными коготками пробегал по зеленому куполу огромного зонта, который я держал над нашими головами, старательно вытянув руку.

В-третьих, именно в этом рассказе, на мой взгляд, исключительно колоритно проявляется оригинальный языковой стиль Жана Рэя и очаровательная экстравагантность мелких сюжетных деталей.

Прежде всего я обожаю манеру Рэя сочинять всякие экстравагантные, зачастую попросту безумные свойства своих героев:


Из Германии он привез, кроме страсти к философии, несколько собственных творений, как-то: небольшое сочинение о Гете и ряд переводов, из коих можно отметить великолепное переложение «Деяний Иова» — героико-юмористической поэмы Захария, живостью и остроумием достойной пера Гольберга; разрозненные страницы «Schelmuftski’s Abenteuer» [Похождения шельмы] — странного плутовского романа Кристиана Рейтера; фрагмент трактата о спагирии Курта Ауэрбаха и с десяток довольно-таки занудных максим из «Дневника самонаблюдателя» Лафатера.
<…>
Он, к примеру, законспектировал трехтомное сочинение фламандского писателя Деграва, который самым серьезным образом доказывал, что Гомер и Гесиод были выходцами из Фландрии. Этот Деграв к тому же перевел с латыни диссертацию некоего голландского доктора Пашасиуса Юстуса под названием «Роль случая в пагубной привычке играть на деньги».

Иногда я слышал, как дядя взволнованно беседовал сам с собой:

— Пашасиус… Пашасиус, сей неугомонный мыслитель шестнадцатого века, оставил бы нам великие творения, если б страх костра не преследовал его днями и ночами. Он назвался этим бесподобным именем в знак безграничного восхищения перед Пашасом Родбертом — кюре из Корби девятого века, автором дивных теологических страниц. Ах, любезный Пашасиус, помоги… о помоги, старый друг, потерянный в лабиринтах времен!

Люблю читать рэевские описания интерьеров и пиров (в принципе, характерных для Бельгии):


Днем массивный овальный стол был завален книгами и папками с гравюрами и миниатюрами, но вечером… вечером на льняной скатерти, вышитой голубым и оранжевым узором, сверкал редкий фаянс и богемский хрусталь. Фаянсовые тарелки манили аппетитными кушаньями, в хрупких и высоких бокалах золотилось и рдело рейнское и бордосское вино…

<…>

Стол радовал глаза и ноздри телячьим паштетом с анчоусами, жареными фазанами, индейкой с трюфелями, майенской ветчиной в желе; друзья беспрерывно передавали из рук в руки бутылки вина, запечатанные разноцветным сургучом. За десертом, состоявшим из фигурного торта, джемов, марципанов и франжипанов, капитан Коппеян потребовал пунш.

Легко запоминаются типичные для Жана Рэя необычные и курьезные нюансы:


Поскольку он передвигался не слишком свободно и приволакивал левую ногу — позднее я узнал, что он страдал редким недугом, именуемым планофобией, то есть боязнью ровной поверхности, — я сопровождал его во время коротких и редких прогулок.

И, конечно, всегда приятен элегантный рэевский юмор:


Я провел нескончаемый час в малюсенькой комнатке с высоким сводчатым окном, застекленным цветными стеклами варварской раскраски, в компании с плетеным креслом, черной прялкой и железной печкой, красной от ржавчины.

Мне удалось раздавить семь тараканов, крадущихся индейской цепочкой по синему плиточному полу, но я не преуспел в охоте за остальными, которые разгуливали вокруг треснутого зеркала, светившегося в полумраке тусклой болотной водой.

Наконец, в-четвертых — и это главное — мрачная мистическая фабула рассказа, придающая его фантасмагории зловещий черный цвет.

Основу черной фантасмагории составляет желание дяди Квансиуса (родственника подростка, от имени которого ведется рассказ) добыть железную руку Гетца фон Берлихингена и особыми методами «оживить» ее. Методы эти относятся к области спагирии — родственной алхимии таинственной науке, нацеленной на получение медицинских (если говорить шире, то относящихся к сфере жизни) препаратов особого свойства. По мнению дяди Квансиуса, железную руку следует искать именно в Генте, в то время как в других музеях (Нюрнберга, Вены, Константинополя) хранятся лишь подделки. Зачем ее оживлять? Этот вопрос в его практическом или этическом смысле не мог бы прийти в голову такому человеку, как дядя Квансиус — человеку не от мира сего.

И вот поиски увенчались успехом — Железная рука доставлена в дом дяди Квансиуса, в подвале которого была оборудована лаборатория:

Мне нравилось раздувать маленький переносной горн и нравилось наблюдать, как багровеют угли в печи и как над ними пляшут сине-золотые огоньки.

Спагирические методы основаны не только на нетрадиционной фармацевтике, но прежде всего на идее поиска и возбуждения «черной пневмой», или «черного дыхания». Это искусственно найденный стимулятор, провоцирующий жизнь так называемого «мертвого объекта» или интенсифицирующий активность живого организма. Нужно возбудить черную пневму Железной руки — возможно, уже изначально инспирированную сведущим в темных науках мастером XVI века.

Однажды, когда вонь стала совсем непереносимой, из длинного стеклянного горлышка реторты поднялось и поплыло к потолку зеленое, подернутое багрянцем облачко. Я сидел далеко от окошка, занятый своим горном, но мне все же показалось, что зеленое облачко постепенно приняло определенную форму. Я перепугался и залепетал:

— Паук… нет, краб бежит по потолку…

Само собой (а как еще может быть в литературе Черной Метафоры?), успех спагирического делания обернулся смертельным кошмаром. Вдохновленная черной пневмой Железная рука стала убивать… Главному герою с трудом удалось избавиться от нее:

Осторожно, шаг за шагом, я понес зловещую находку. И тут произошло нечто, заставившее меня вздрогнуть от брезгливого, липкого, холодного ужаса: железная рука бешено задергалась, извивающиеся пальцы вкроились в дерево, отслаивая щепу, пытаясь дотянуться до меня, схватить… Конвульсия била железные пальцы, и когда я сунул клещи в окно, рука застыла в отчаянном, угрожающем жесте.

Она упала с тяжелым всплеском, и несколько минут бурлила и пузырилась вода, словно кто-то буйно и надсадно дышал, стараясь выплыть, вырвать, уничтожить…

* * *

Мне доводилось встречать довольно низкие оценки рассказа «Рука Гетца фон Берлихингена», упреки в банальности и примитивности. Категорически не могу согласиться. По этому поводу процитирую последнюю фразу рассказа:

Я оставил старый дом в Гаме — унылый и запущенный, оставил все дядины вещи — в том числе и любимую им статуэтку римского воина в полном вооружении. Забрал только его рукописи, которые я часто перелистываю, стараясь отыскать что-то, но что именно?…

Чтение — это всегда общение читателя с автором, их сотворчество и в некотором роде вызов читательскому воображению. Надо постараться искать это самое «что-то». Лично я на страницах рассказа Жана Рэя нашел очень многое.