Мои рассказы: подражание Говарду Филлипсу Лавкрафту


РАССКАЗЫ, ОПУБЛИКОВАННЫЕ В СБОРНИКЕ «ВОЗВРАЩЕНИЕ КТУЛХУ» (2008 ГОД)

НАДТРЕСНУТЫЙ КОЛОКОЛ

I.

Недавно в Милфорде, городе, где последние десять лет я занимал пост шерифа полиции, было основано Общество защиты и восстановления архитектурного наследия. Первый замысел этого благородного учреждения заключается в намерении отреставрировать построенную еще в колониальную эпоху колокольню, чьи развалины расположены на Вересковом холме к северу от Милфорда. Этот проект вызвал у меня сильнейшую тревогу и решение твердо противодействовать инициативе любителей старого зодчества, которую я считаю крайне опасной. Но их настойчивость и упрямство оказались более убедительными для мэрии и спонсоров, нежели мои туманные предостережения, которые никак не могут служить основательными доводами в дискуссии с членами Общества. Со дня на день должны начаться строительные работы. Накануне этого события, которое может повлечь за собой самые роковые последствия для города и его округи, у меня не остается иного выбора, кроме как нарушить клятву, данную моему ныне покойному другу и коллеге Джозефу О’Грэйди (мир его праху) и рассказать о том ужасном инциденте, память о котором не дает мне смириться с порывом нашего молодого поколения.

Энтузиасты архитектурного общества часто упрекают меня в том, что, поскольку я не уроженец Милфорда, то, дескать, не питаю уважения к его достопримечательностям и историческим памятникам. Вторая часть этого утверждения совершенно не соответствует истине, но родился и вырос я действительно не в Массачусетсе. Обстоятельства, при которых я очутился в Милфорде, заслуживают особого внимания.

В 1916 году я обучался на последнем курсе естественнонаучного отделения университета Атланты, специализируясь на геологии и палеонтологии. Опираясь на результаты своего весьма своеобразного исследования, я сделал вывод о возможности посещения в далеком прошлом нашей планеты чужими существами. По моему мнению, они оставили после себя ряд материальных свидетельств, которые до сих пор не получили вразумительного объяснения.

Эти исследования начались с тщательного изучения данных Сент-Луисской конференции Американского археологического общества 1908 года, где была продемонстрирована загадочная статуэтка, изображающая неведомое создание, сочетающее в себе признаки человека, осьминога и летучей мыши. Камень, из которого она была выполнена, — пористый черно-зеленый монолит с золотистыми и радужными пятнами и полосами — никогда и нигде на Земле не встречался. Знакомство с этим таинственным артефактом, состоявшееся благодаря моим частным связям, натолкнуло меня на проведение собственных изысканий, основанных на, скажем так, нетрадиционных источниках. По совету моего приятеля, участника нескольких геологических съемок в Скалистых горах, я обратился к пылившимся в библиотеке одного из небольших университетов Юга копиям зловещих книг, среди которых особо выделялся труд мрачного тамплиера Беренгария фон Лутца «Летописи черных солнц». Именно из «Летописей» я узнал о чудовищном культе пауков–пришельцев, имевшем, в частности, хождение среди некоторых индейских племен Северо-востока нынешних Соединенных Штатов. По словам фон Лутца, существовали жившие «по ту сторону великого моря, где заходит Солнце» народы, у которых предметом поклонения были идолы в форме то ли пауков, то ли кого-то в этом роде, причем косвенные намеки указывали на то, что под словом «идолы» тамплиер подразумевал не только каменных истуканов, но и нечто более жизненное. Немец опасливо замечал, что в незапамятные времена, когда на Земле еще не было никакой жизни (собственной, как многозначительно уточнял рыцарь-чернокнижник) пришельцев занесло на нашу планету стремительно упавшей с неба скалой из черной порфирообразной породы, испускающей в темноте оранжевый фосфоресцентный блеск. Эта скала некогда оторвалась от какой-то планеты в Иной Вселенной и, проделав бесконечный путь сквозь Внешний космос, через Врата черных звезд ворвалась в наше пространство. К сожалению, копия «Летописей» оказалась неполной, и в ней отсутствовало описание инопланетных пауков и их судьбы в новом пристанище.

Первые итоги моих работ давали повод для весьма смелых гипотез, подтверждение которых требовало дополнительного финансирования. Сведения о культе чужеродных пауков были встречены мной в отчетах экспедиций в бразильскую сельву, сиамские джунгли и влажные леса побережья Гвинейского залива, а также угадывались в эхе зловещих эфиопских и уйгурских преданий седой древности. Однако мой изобиловавший экстравагантными гипотезами и предположениями доклад был принят руководством университета Атланты довольно прохладно, а когда я вскользь упомянул об использовании полулегендарных источников вроде книги Беренгария фон Лутца или каменных письмен Нгахасара, отношение ко мне стало открыто враждебным. Вскоре декан нашего факультета в прозрачной форме дал мне понять, что мое присутствие в университете нежелательно, и я был вынужден подать заявление об уходе.

Затем последовал период нескончаемых попыток устроиться на работу и скорых увольнений, пока, наконец, в начале 1918 года я не записался добровольцем в армию. Военная служба, сравнительно недолгая, однако, оказала существенное воздействие на мой до того довольно мягкий характер, а также обогатила меня многими новыми умениями.

В августе того же года наш батальон морской пехоты расквартировался в русском морском порту Архангельск. Под Рождество мой взвод попал в засаду красных, и уйти удалось немногим. Мне с трудом, самому истекая кровью, удалось вытащить из-под огня тяжело раненого сержанта Джозефа О’Грэйди, который с тех пор стал моим близким другом.

В июне 1919 года американская армия покинула Север России, а я, в свою очередь, прервал не прельстившую меня военную карьеру. Правда, перспективы человека, не имеющего диплома и толком обучившегося к двадцати пяти годам лишь маршировать и стрелять, выглядели почти безнадежными. Но на помощь мне пришел мой новый друг О’Грэйди, до мобилизации служивший шерифом полиции крохотного городка Милфорд на севере Массачусетса. Он собирался возвратиться домой и вернуться к прежним обязанностям, в связи с чем предложил мне переехать к нему и посулил должность своего помощника, заверив, что быть полицейским в местечке, населенном преимущественно незлобивыми фермерами и ремесленниками, совсем не сложно и не опасно. Подкрепив свои уговоры сомнительными, на мой взгляд, и неотразимыми, с его точки зрения, аргументами типа описания достоинств местных девушек и пива, добродушный ирландец не мог допустить мысли, что я откажусь от его заманчивого предложения. Впрочем, альтернативы у меня все равно не было, и я решился на это резкое изменение в своей жизни, надеясь, что оно будет к лучшему.

II.

Переселение в Милфорд произошло в начале сентября 1919 года. Некоторое время я адаптировался к местным условиям, внимательно изучая природу окрестностей и особенности характера тамошних жителей. Часами я блуждал в лабиринтах огромного девственного леса, окружающего Милфорд, медленно бродил по тенистым и прохладным аллеям из подлеска и отдыхал под большими сумрачными вязами. Иногда мне попадались небольшие поляны, где ветер разносил слабый приятный аромат диких роз, сливающийся с тяжелым, похожим на испарение ладана, запахом бузины. Порой я подолгу останавливался на опушках леса, чтобы полюбоваться на великолепные парады фиолетовых ломоносов, возвышающихся посреди папоротника, и сияющих красным блеском в ярком солнечном свете пионов. За ними виднелись глубокие чащи, где ручьи бурлят и проносятся по камням, питая сырую угрюмую осоку.

Как-то раз я набрел на старую дорогу, проходившую по гребню лесной возвышенности к северу от Милфорда. Большие плоские камни, которыми была вымощена дорога, заросли толстой подстилкой зеленого дерна, а влажные понижения занимал густой мох. Я некоторое время следовал направлению давно заброшенной дороги, иногда вглядываясь в просветы среди ветвей огораживающих путь буков. По одну сторону дороги я видел лесные просторы, уходящие далеко вправо и влево и переходящие внизу в широкую равнину, а за ней желтые клочки пшеничных посевов. С другой стороны были речная долина Мискуоша и следующие цепочкой один за другим, как волна за волной, высокие, поросшие кустарниками холмы, а также лес, луга и сверкающие белые крыши домиков какой-то мелкой деревушки. Мне стало любопытно узнать, куда ведет таинственный путь, которым, вероятно, уже очень много лет почему-то избегали пользоваться местные жители.

В тот раз мне так и не удалось найти ответ на этот вопрос, поскольку примерно через час на небе стали сгущаться тучи, и вскоре начал моросить мелкий и весьма неприятный колючий дождик. Мне пришлось отложить исполнение своего плана на следующий день и спешно возвращаться домой. Вечером я поинтересовался у шерифа, досконально знавшего всю историю края, куда была проложена эта дорога. К моему удивлению, при упоминании таинственной лесной дороги с лица О’Грэйди сползла обычная доброжелательная улыбка, и он довольно неохотно сказал, что этот путь в очень давние времена соединял Милфорд и располагавшийся на Вересковом холме городок Хиллсбери, которого уже много лет не существует. «Зачем тебе ходить в это место, — сказал мой шеф, — там нет ничего, кроме ветхих домов, гнилых обломков нескольких ферм, да полуразрушившейся колокольни. Что за блажь смотреть на унылые развалины, до которых никому нет дела?». Он сурово пресек мои дальнейшие попытки узнать о мертвом поселке какие-нибудь дополнительные сведения, которые, как я подозревал, могли содержать немало любопытных вещей. Поругав мой вздорный интерес к далекому прошлому, шериф едва ли не за шиворот потащил меня в милфордскую таверну, где, по его мнению, мы могли бы провести вечер с большей пользой.

Мало-помалу мои потрепанные профессиональными неурядицами и жестокой войной нервы стали приходить в порядок в здоровом климате Северного Массачусетса, чья очаровательная природа в то время была почти не тронута и щедро дарила тамошним обитателям свои блага. Служба моя не была обременительной, поскольку мирные края Милфорда не знали тех гнусностей, что обыкновенны в больших городах, и заниматься нам приходилось в основном разбирательством мелких потасовок подвыпивших фермеров, редких пожаров да пропаж домашнего скота. Древняя церковь совершенно не привлекала моего интереса, и я больше ни разу не ходил по заброшенному лесному тракту. Вообще моя склонность к загадочным явлениям существенно ослабла, не находя себе пищи в излучающем размеренный покой Милфорде. Конечно, завеса таинственного молчания на тему колокольни и бывшего города Хиллсбери не могла не вызывать у меня законного недоумения, но постепенно я привык к осторожному отношению моих новых соседей ко всему, что было связано с Вересковым холмом. Я стал воспринимать это опасение как некую дань традиционной для жителей Новой Англии почтительности ко всяким страшилкам.

Безмятежно протекли осень, потом зима и весна 1920 года. Я прекрасно освоился в роли авторитетного и всеми уважаемого хранителя порядка, познакомился с местными семьями и был доволен тем, что моя служба приносит этой общине зримую пользу. Однако внезапно поднявшаяся волна страха, которая начала распространяться в конце июня того года от находившихся вблизи Верескового холма деревень до Милфорда и дальних поселений, была мне непонятна. Кажется, причиной волнения служила необычайная жара, которой старожилы не припоминали за последние лет сорок, а также частые грозовые бури, сопровождаемые сильными ветрами. Конечно, у меня, наблюдавшего несколько чудовищных торнадо в моих родных краях, такая причина не могла не вызвать смеха, но я не раз видел сцены, как самые крепкие мужчины, в чьих жилах текла кровь гордых покорителей диких земель, кишащих волками, медведями и кровожадными аборигенами, во время мощных порывов ветра боязливо крестились, отворачиваясь от стороны Верескового холма. Я также отмечал, что в течение нескольких дней после каждой шквальной грозы люди стараются не отходить далеко от дома, особенно в одиночку. Мои попытки выяснить, в чем дело, успеха не возымели, и лишь один из наиболее пожилых милфордцев, восьмидесятилетний старец, тревожно озираясь, прошамкал мне что-то вроде: «В самый сильный зной… во время бури, когда ураган сотрясает старую колокольню, будь она неладна… ее надтреснутый колокол бешено раскачивается… страшные грохочущие перезвоны… он будит ИХ… и тогда ужас выбирается на свет в поисках добычи… ОНИ любят, когда жарко и сыро… запомните, сэр, — когда жарко и сыро… Так случилось сорок лет назад… Тогда была такая же погода… исчезли люди… Это все проклятая колокольня и ее треснувший колокол…».

Его путаный рассказ глубоко поразил меня, но чего только не болтают старики, чьи интеллектуальные способности к такому возрасту зачастую оставляют желать много лучшего. Но я, тем не менее, взял это на заметку и решил тщательно разобраться в туманной истории. Если пропадали люди, значит, это должны были зафиксировать какие-то официальные отчеты. Мысль о зловещей роли ветхой колокольни не давала мне покоя, и я уже собрался поехать в Управление полиции графства Нортфилд, как 7 июля произошла первая трагедия, знаменовавшая начало самых жутких и драматических событий, которые только имели место в моей жизни.

III.

Случилось это на второй день после очередной яростной грозы, когда ветер достигал невообразимой силы, оставив множество отметин в лесу. Около полудня в нашу контору вбежал запыхавшийся взволнованный мужчина и сообщил нам о том, что его дочь, Рэчел Пирсон, вчера днем ушла гулять и до сих пор не вернулась. Джон Пирсон, владелец небольшой фермы, уединенно стоящей на окраине дремучего леса к северо-востоку от Милфорда, находился в полнейшем расстройстве и был едва в состоянии отвечать на наши вопросы.

Джо долго думал, куря свою знаменитую трубку, бывшую предметом вожделения всех местных хулиганов, а потом осведомился, сколько лет исполнилось Рэчел. Узнав, что ей было девятнадцать, он покачал головой, и я понял ход его мыслей: должно быть, девица загуляла с каким-нибудь своим кавалером и позабыла про волнение родителей. Однако я заметил также и то, что близость фермы Пирсонов к Вересковому холму и древней мостовой заставляла шерифа беспокоиться. По его лицу было видно, что перспектива отправляться на поиски девушки не вызывала у него никакого энтузиазма, хотя обычно Джо с большой охотой помогал попавшим в беду людям. Что же это за чертовщина, пугающая даже такого жизнелюбивого добряка? Я тоже начал ощущать смутный прилив необъяснимого страха — страха перед неведомым. Однако, здраво рассудив, что, как бы там ни было, а откликнуться на вызов — наш служебный долг, я в твердых выражениях побудил шерифа к активным действиям и предложил свой план поисков.

Поднимать по этому поводу весь штатный состав милфордской полиции (составляющий шесть человек) Джо не хотелось, поэтому мы решили пока ограничиться своими персонами и моим сеттером Рэем, чей нюх мог бы оказаться в этой ситуации весьма полезен. Я захватил подаренный мне приятелем–канадцем, с которым мы познакомились во время боев в России, россовский пятизарядный карабин, а О’Грэйди, с минуту ожесточенно подымив, решился взять свой полицейский кольт.

Стараясь не привлекать внимание местных жителей, мы окольными путями вышли из города и по грунтовой дороге, пребывающей после грозы в совершенно ужасном состоянии, отправились в сторону деревни Пойнт-Арк, поблизости от которой находилась ферма Пирсонов. Очень скоро нам пришлось снять с себя чуть ли не большую часть одежды, поскольку, во-первых, стояла невыносимая жара (кажется, за последние две недели столбик термометра не опускался ниже ста градусов [1], а, во-вторых, несколько падений в грязь привели наши униформы в плачевный вид. Часа через два мы добрели до Пойнт-Арка, порядком выдохшись. Джо, чье солидное брюшко не располагало к большой подвижности, в качестве отдыха приступил к расспросам селян. Никаких конкретных сведений он не добился, а я в очередной раз был озадачен тем трепетом, с которым фермеры вели речь о районе Верескового холма.

Около пяти часов вечера мы собрались с силами и, пополнив отряд двумя старшими братьями Рэчел и внушительной группой ее поклонников из Пойнт-Арка, пошли в сторону большого леса туда, где у его обочины примостилась ферма Пирсонов. Не успев пройти и четверти мили, мы встретили нескольких мужчин из поселка лесорубов Рок-Сайд, принесших новую дурную весть. Выяснилось, что также со вчерашнего дня отсутствовал двадцатилетний Питер Мак-Тай, родители которого понятия не имели, где его можно искать. Теперь о мотивах прогулки двух молодых людей можно было не гадать, а вот куда они могли деться в лесном пространстве, лежащем между двумя деревнями, нам предстояло выяснить. Особую озабоченность О’Грэйди вызывало то, что, двигаясь в сторону Рок-Сайда, нам придется пересечь древнюю мощеную дорогу и пройти очень близко от Верескового холма. Разумеется, все остальные участники нашего похода, кроме меня, полностью разделяли эту озабоченность. Я, со своей стороны, упорно сопротивлялся влиянию местного предрассудка на мое, к сожалению, весьма восприимчивое сознание.

Рассредоточившись цепью, мы двинулись в лес, причем ведущим выступал я, а точнее Рэй, который до этого внимательно обнюхал вещи Рэчел и взял след. Некоторое время мы уверенно преодолевали ветровалы и, судя по поведению Рэя, находились на правильном пути, поднимаясь по склону длинной возвышенности. Лес здесь производил унылое впечатление: высокие деревья почти закрывали небо, отчего внизу царили сумрак и вечная сырость. Из-за очень неровного рельефа идти было довольно тяжело, мы то и дело были вынуждены обходить косогоры, глубокие впадины, гигантские гранитные валуны или буреломные завалы. На протяжении нескольких миль нам удавалось придерживаться маршрута молодой пары, пока, не дойдя полмили до мощеной дороги, мы не натолкнулись на странное явление. Подбежав к упавшему стволу черного орехового дерева, Рэй вдруг жалобно заскулил и в страхе отскочил от ямы, образовавшейся в земле на месте вывороченных корней. Ожидая увидеть человеческие тела или какие-то их признаки, я медленно подошел к яме, но не нашел ничего особенного. Почва была сильно взрыхлена, что, в общем-то, было не удивительно, и лишь какие-то темные пятна и непонятные вмятины заставляли обратить на это место пристальное внимание. Мы принялись обходить район старого ореха в радиусе нескольких десятков футов, и, наконец, один из фермеров, громко вскрикнув, заставил нас собраться возле него и с содроганием рассмотреть зловещую находку. Это был обрывок голубого платья Рэчел.

Не стану приводить здесь тех слов, что вырвались из глоток нескольких разгневанных мужчин по адресу Питера Мак-Тая. Но, несмотря на всеобщее возбуждение, Джо О’Грэйди и я продолжали помнить о презумпции невиновности и пресекли лишние разговоры. Необходимо было продолжать поиски, к чему бы они не привели. Однако Рэй упрямо отказывался держать след и все время испуганно терся у моих ног. Я внимательно осмотрелся вокруг и понял, что необходимости в собаке нет — направление дальнейшего расследования было хорошо видно. Нечто оставило после себя заметную широкую дорожку из переломанных кустов и смятой травы. Что это могло быть? Медведь? Размеры тропы позволяли сделать такое предположение, но полное отсутствие характерных следов лап обескураживало опытных лесорубов. Я, правда, обнаружил какие-то круглые вмятины с острым углублением в центре, которые особенно явно отпечатались во мхе и покрывающем камни лишайнике, но объяснить их происхождение было пока невозможно.

Мы пошли по проломанной сквозь чащу тропе (какая сила, должно быть, у того, кто это сделал), попутно отыскивая новые кусочки голубой одежды, а пару раз нашли длинные белокурые волосы. Роптание по поводу юноши усиливалось, но у самого выхода к дороге я нашел мужской ботинок, опознанный рок-сайдцами как принадлежащий Мак-Таю. Самое ужасное заключалось в том, что подкладка ботинка была покрыта большими пятнами засохшей крови, увидев которые, суровые обитатели двух деревень совершенно растерялись и приумолкли. Теперь они с благоговением взирали на покоящийся в моей руке карабин, несомненно, рассматривая его как основной гарант их безопасности перед таинственной угрозой.

Загадочные круглые следы шли по травяной и моховой настилке мощеной дороги, и в течение полумили мы уверенно придерживались их. На достаточно гладкой и ровной поверхности мостовой было хорошо видно, что какое-то существо (или несколько существ) тащило два человеческих тела, оставлявших капли крови и нитки из одежды. Меня очень раздражало, что на мои плечи легла необходимость чуть ли не силком вести за собой десяток здоровых лесорубов и фермеров, да и нашего шерифа в придачу. Их страх перед приближающимся Вересковым холмом возрастал с каждым пройденным ярдом.

Уже начало смеркаться, когда мы увидели покрытую темным лесом громаду зловещего холма. По словам Джо, руины города Хиллсбери находились у подножья другого склона, и я был преисполнен решимости добраться туда до наступления ночи. Однако моим планам достичь Верескового холма и в этот раз не было суждено сбыться. Спустившись с предыдущей в цепи холмов возвышенности, мы обнаружили, что ее отделяет от Верескового холма глубокая расщелина, прорубленная текущим в сторону реки потоком. Через ущелье был переброшен подвесной мост, состояние которого не внушало никакого доверия. Спустя минуту я подтвердил наши опасения, провалившись по пояс сквозь треснувшие гнилые доски и едва не упав с высоты семидесяти футов.

Вытаскивая меня из отверстия в мосту, мои спутники обнаружили два важных обстоятельства. Во-первых, по замеченным ими следам стало ясно, что злодеи, кем бы они ни были, умудрились ловко спуститься по почти отвесному склону расщелины и, по всей вероятности, переплыли горный поток. Во-вторых, О’Грэйди увидел внизу что-то вроде светлого мешка, немного выступающего из воды в том месте, где берег ручья порос густыми ивами. По крутым склонам расщелины мы кое-как спустились на ее дно, и Джон Пирсон со своими сыновьями вошел в воду, дабы выяснить, что за предмет мы заметили в зарослях. К всеобщему ужасу они нашли тело несчастной Рэчел.

Поскольку переход на сторону Верескового холма был невозможен (с его стороны расщелина была почти отвесной), мы с Джо поручили рок-сайдцам как можно скорее построить новый надежный мост, а сами вместе с родственниками девушки доставили ее тело в Милфорд, окончательно ввергнув наш город во власть великого страха. Вернувшись домой, я, совершенно обессиленный, рухнул в постель, однако еще очень долго не мог уснуть, размышляя о подаренных сегодняшним днем жутких и необъяснимых бытовой логикой загадках.

IV.

Утром 8 июля из Нортфилда приехали вызванные по телефонной связи коронер и пожилой врач-патологоанатом. Последний очень долго возился с телом покойной, и, находясь неподалеку, я неоднократно слышал его удивленные возгласы. Наконец, завершив свою малоприятную процедуру и воспользовавшись отсутствием шерифа и коронера, которые ушли на допрос членов семьи Мак-Таев, врач подошел ко мне и поведал поразившие меня вещи.

— Все это в высшей степени удивительно, — промолвил он. — Боюсь, современная медицина не сможет удовлетворительно объяснить данный случай.

— А что такое? Вы не можете понять причины смерти?

— Отчасти, да. Можно предположить, что юная мисс захлебнулась, по крайней мере, ее легкие полны воды.

— Похоже на то, что преступники по каким-то причинам решили избавиться от нее и бросили в реку.

— Возможно, возможно… Эти преступники… странные существа…

— Существа? — я недоуменно пожал плечами. — Вы думаете, что это не люди?

— Вы, кажется, обучались в университете Атланты? — вместо ответа неожиданно спросил врач. Я кивнул, испытывая недоумение и досаду от неприятных воспоминаний. — Я как-то по делам был там года три назад, и до меня дошли слухи о необычном предмете вашего исследования. Так вот, я тоже кое-что знаю о культе инопланетных пауков и должен сообщить вам, что Милфорд и Вересковый холм имеют к нему самое прямое отношение.
Голос его понизился до шепота, но в моих ушах каждое слово доктора отдавалось сильнейшим громом. Я немало слышал о космических пауках и их проклятых приспешниках среди индейцев. Милфорд…

— Видите ли… Начну с того, что на теле покойной довольно много травм, но все они достаточно незначительные — ушибы, ссадины, порезы, одним словом, те повреждения, что возникают, если долго тащить тело по земле, особенно в лесу. Но есть несколько ран, нанесенных, очевидно… зубами… только вряд ли хоть один зоолог на Земле сумеет определить, какому животному они принадлежат. Большая часть следов зубов находится на ногах, есть они и на руках, но это, можно сказать, «смазанные» следы, как будто некто хватал девушку за ноги и руки, а она вырывалась. Главный укус, по-видимому, был нанесен в шею, в область вены. Он самый глубокий и яркий; я полагаю, после него жертва уже больше не сопротивлялась. Посмотрите сами, — с этими словами доктор отбросил с покойной простыню и указал мне на ее горло. — Видите эту маленькую ранку? Словно от укуса жалом, и одному дьяволу известно, кто бы мог это сделать. По состоянию тканей можно предположить, что девушку парализовало, она потеряла способность двигаться…

— Но инопланетяне, откуда они здесь?..

— Эту историю мне рассказал, когда я был еще студентом, практиковавший здесь в течение сорока лет доктор Уильямс. Вам знакомо это имя?

Я кивнул. Доктор Уильямс неоднократно упоминался в «Милфорд обсервер» в связи с его таинственным исчезновением, обстоятельства которого, впрочем, излагались чересчур скупо. Теперь я надеялся, что мой собеседник прольет свет на тайну доктора.

— Он считал, что таинственные существа появились на нашей планете откуда-то из глубин космоса, о чем говорят многочисленные обломки аэролитов, служивших важными предметами почитания среди дикарей. Начало паучьего культа уходит далеко в прошлое, и постепенно он получил достаточно широкое распространение в Северной Америке, да и во всем мире. Сперва Уильямс обнаружил признаки тайного поклонения космическим паукам среди упшароков, населяющих почти изолированные области Скалистых гор неподалеку от верховий Миссури. Затем поиск привел его к точке зарождения зловещего культа. Он очень серьезно изучал гнусные обряды пеннакуков из Северного Массачусетса и узнал множество страшных тайн. Вам, как сравнительно недавно переселившемуся в Массачусетс, вероятно, не известны некоторые мрачные аспекты истории Милфорда, например, отношения горожан с жителями индейского поселка Манкатук, что находился в середине XVII века к северу от этого города. Уильямс выдвинул идею, что индейцы основали Манкатукское капище на месте падения принесшего внеземную жизнь метеорита, и говорил в связи с этим о некоторых характерных признаках древней астроблемы, замеченных им в разделяющей Вересковый холм и его северного соседа впадине круглой формы. Поскольку некогда очень вогнутый рельеф впадины к настоящему времени уже почти выровнялся, особенно под воздействием ледниковых процессов, можно предположить, что космический камень залетел на первобытную Землю невообразимо давно — возможно, миллионы лет назад.

— Эта впадина расположена в той стороне, куда ведет старая мощеная дорога, и где находятся развалины Хиллсбери?

— Город Хиллсбери был основан как раз на месте этого индейского поселения вскоре после того, как, если я не ошибаюсь, в 1658 году произошло вооруженное столкновение колонистов с туземцами.

— Что послужило его причиной?

— Длинная череда исчезновений белых людей из милфордской округи, особенно молодежи. Горожане справедливо связывали эти происшествия со злыми кознями пеннакуков, а наиболее смелые пионеры и трапперы сообщали о каких-то загадочных индейских ритуалах самого подозрительного характера. Пленные краснокожие что-то невнятно бормотали об ужасных паукообразных сущностях, которые занимались похищением милфордцев, а индейцы им в этом способствовали. Уже тогда наблюдательные колонисты заметили, что трагедии имели обыкновение происходить в течение нескольких дней после сильных летних ливней, чередующихся с периодами изнурительной жары. Доктор Уильямс полагал, что жаркая влажная погода обусловливает жизненную активность этих существ.

— Мне говорили о том, что инциденты сопряжены также с жестокими бурями, и еще в разговорах поминается какая-то старая церковь в Хиллсбери…

— Гм, вы совершенно правы, такая связь, в самом деле, существует. Доктор Уильямс обращал внимание на одно очень любопытное обстоятельство: после каждого дождя индейцы начинали издавать неимоверный грохот, колотя в барабаны и какие-то полые металлические полусферы вроде больших котлов. Первым похищенным человеком был кузнец Паркер, однако он оказался единственным, чья судьба известна, — примерно десять лет Паркер прожил в неволе у пеннакуков и ковал эти самые котлы из железа, которое индейцы выменивали или отбирали у белых поселенцев. В конце концов, милфордским колонистам надоели эти безобразия, из Бостона был вызван отряд королевских солдат, который с помощью местных ополченцев уничтожил Манкатук, перебил тамошних шаманов и воинов, и разрушил капище, завалив камнями какие-то таинственные выходы из-под земли. К сожалению, не удалось найти никого, кроме кузнеца Паркера.

Наступили долгие годы спокойствия, нарушенные в самом конце XVII века приездом из Салема группы людей, выдававших себя за беженцев.

— Из Салема? Города ведьм? Как раз в то время там проходили знаменитые антиколдовские процессы под предводительством неистового Коттона Мэзера!

— Да, наша округа получила тогда печальную известность, дав приют весьма сомнительным личностям, бежавшим из Салема. Среди них особенно выделялся некий преподобный Каспер Стоктон, англиканский священник, которого подозревали в тайной приверженности баптизму, но доктор Уильямс был убежден в том, что он и его приспешники являлись адептами куда более зловещей веры, вероятно, так или иначе связанной с паучьим культом. Салемцы поселились в построенном вместо Манкатука городе Хиллсбери и возвели там колокольню, вскоре ставшую объектом всеобщего страха и ненависти. Чего стоит хотя бы тот факт, что церковь была построена на обломках индейских идолов, покрывавших, как считал Уильямс, черную космическую скалу. Особую известность приобрел хиллсберийский колокол — огромное сооружение весом в добрых пятьсот фунтов, отлитое из индейских железных барабанов. Во время воздвижения колокола в 1701 году он сорвался и упал вниз, при этом от него отбился кусок величиной в две ладони. Горожане сочли это дурным предзнаменованием, и не напрасно — вскорости дребезжащий звук дефектного колокола, разносимый во время ураганов на всю округу, стал символом новых несчастий. Недоброй славой пользовалась и мостовая, проложенная из Милфорда в Хиллсбери на средства салемских выходцев. Уильямс высказал предположение, что эта дорога служила удобным путем для зловредных тварей, раз в несколько лет совершавших свои ужасные вылазки. Что касается надтреснутого колокола и индейских барабанов, то по этому поводу у него была теория, согласно которой их звон порождал специфический звук, длина волны которого, вероятно, соответствовала слуху внеземных пауков. Он еще говорил о каких-то резонансных эффектах, инфразвуковых частотах и прочих вещах из области акустики, но, по-моему, сам был в них не уверен, так что я их помню весьма смутно.

Занимаясь долгими исследованиями, доктор Уильямс пришел к выводу, что пришельцы живут в прокопанных их рабами–индейцами подземных катакомбах, опасаясь яркого солнечного света. При этом он выдвинул предположение об опасном для них воздействии какого-то участка спектра светового излучения. В то же время они предпочитают жаркие душные ночи, когда температура поднимается выше 90 градусов [2]. Колокольный гром, особенно сильный во время бурь, пробуждает их от обычного состояния спячки, после чего они выходят на поверхность в поисках добычи. Уильямсу удалось установить, что у пришельцев есть специальное приспособление, с помощью которого они впрыскивают людям какое-то вещество и вызывают паралич, а затем утаскивают их в свои берлоги.

Мой собеседник сделал паузу, сопроводив красноречивое молчание тяжелым вздохом. Я тоже молчал, не в состоянии произнести ни слова, настолько ошарашил меня рассказ ученика мудрого доктора Уильямса. Изложенные им сведения казались абсолютно нереальными, но по мере повествования я вспоминал некоторые факты, узнанные мной во время своих собственных исследований, и их полное соответствие истории патологоанатома буквально насильно заставляло меня допустить ее правдоподобие, от которого по спине поползли мурашки. Несмотря на то, что я и сам был сторонником концепции, предполагающей посещение Земли представителями Иных миров, осознание опасности чужеродных членистоногих существ обдавало меня липкой волной смутного ужаса, в которой мой рассудок рисковал захлебнуться. Кошмар двухсотлетней давности теперь чудовищным образом проецировался на мою жизнь и настойчиво требовал от меня участия, необходимость которого была обусловлена не только профессиональным, но и человеческим долгом.

— Жуткие происшествия более или менее регулярно повторялись вплоть до войны с англичанами, когда город Хиллсбери полностью выгорел, и вот уже полтора столетия его развалины покрыты травой и зарослями кустарника. Однако угрюмая колокольня по-прежнему высится на северном склоне Верескового холма, хотя некоторыми смельчаками, похоже, кое о чем догадывавшимися, предпринимались неоднократные попытки уничтожить ее. Но какая-то сила хранит зловещее строение, по крайней мере, большинство из тех, кто отправился к колокольне, было найдено впоследствии в чудовищно обезображенном виде, а некоторые и вовсе исчезли. И нет-нет, да и происходят еще страшные события, подобные тому, что случилось здесь на днях. Последний раз нападение пауков (Уильямс настаивал на этой версии, хотя официальные власти отнеслись к нему с недоверием) было совершено в первых числах августа 1881 года, когда мне было двадцать лет, а Уильямсу перевалило за пятьдесят. Мой наставник требовал от властей решительных мер, но, признаюсь, я поддержал точку зрения полиции, согласно которой космические пауки являлись плодом нездорового воображения спятившего пожилого доктора. На самом деле я верил ему, но меня удерживал от поддержки Уильямса дикий страх перед неведомым потусторонним злом…

— К чему же привели его изыскания?

— Мне больно говорить об этом… в этом также кроется моя вина. Уильямс однажды обронил фразу насчет того, что, согласно его последним находкам, пришельцы изначально вовсе не были пауками… Да, да, этот образ они выбрали здесь, на Земле, причем доктора Уильямса более всего тревожило то, что их местное (то есть земное) обличье паучьим можно было назвать лишь условно.

— Что вы имеете в виду?

— Я хорошо помню, сколь потрясенным и испуганным он выглядел 5 августа 1881 года, вернувшись из поездки в Бостон. По словам Уильямса, ему удалось обнаружить в одной из тамошних библиотек копии некоторых частей чудовищной книги «Летописи черных солнц», принадлежащей руке мрачного рыцаря–храмовника Беренгария фон Лутца. Они так взбудоражили доктора, что многие фрагменты его рассказа были практически бессвязными и непонятными для меня. В памяти сохранились только какие-то обрывочные фразы, вроде: «Бесструктурные порождения Безумного Хаоса… То, что не является ничем и в то же время может быть всем… Слуги ужасных богов Внешних сфер… Чудовищные подражания паукам и другим земным тварям… Они обращают людей… крадут наши разумы…», причем смысл этих высказываний по-прежнему остается далеко за рамками моего понимания. Уильямс уверял, что пришельцы имитировали отдельные части паучьей анатомии, когда миллионы лет назад выползли на поверхность астроблемы и встретились с бродившими по Земле различными формами здешней жизни, и остается только гадать, чем им приглянулись наши пауки. Уильямс подозревал, что некоторые другие части своего организма они позаимствовали у других земных обитателей, и в этой связи доктора очень взволновал вопрос, как же они выглядят на самом деле и что представляют собой сейчас? В «Летописях» Уильямс, по его словам, впервые увидел изображения псевдопауков. Рискуя репутацией, он тайно вырвал их, но вскоре, никому не показывая, уничтожил.

Это случилось за два дня до его исчезновения. Доктор Уильямс отправился к старой колокольне на Вересковом холме, намереваясь разведать там ситуацию на предмет запланированной им операции по уничтожению церкви и ее подземелий. Он считал, что активность тварей длится неделю-полторы, после чего они прячутся под землей, и шансов обнаружить и убить их очень мало. Я не знаю ни одного случая, когда людям удалось захватить космических пауков, более того, почти никто даже не созерцал их воочию и остался при этом жив. Даже мрачный тамплиер Беренгарий фон Лутц, по словам Уильямса, в своей книге приводит лишь весьма схематичный и бледный рисунок чудовищ. Мой учитель очень хотел собственными глазами увидеть их, но у меня такого желания не возникло. Постыдная трусость помешала мне сопроводить Уильямса в его походе к развалинам Хиллсбери, ведь еще продолжался опасный период после сильной бури, а поиски пропавших за несколько дней до этого людей не увенчались успехом. Повторяю: никого из тех, кто исчез в районе Верескового холма, не нашли, и я боюсь, что их печальную участь разделил несчастный Питер Мак-Тай, упаси Господь его душу! — и с этими словами заметно утомленный тяжелой работой, а более своей историей, патологоанатом оставил меня.

V.

Голова моя была полна тягостных мыслей. Теперь я уже нисколько не сомневался в реальности существования зловещих пришельцев, и чем больше думал о них, тем более противоречивые эмоции испытывал. С одной стороны, время для борьбы с пауками, определенное отважным доктором Уильямсом в семь-десять дней, еще не вышло, и моя честь мужчины и полицейского взывала к отмщению за ставших жертвами проклятых уродов юношу и девушку.

Но как же мне было страшно оттого, что в скором времени предстоит неизбежная встреча с космическим злом! Силы небесные, откуда же набраться неземного мужества, чтобы взглянуть в чужие холодные глаза, в которых светится рок ненасытного безумия, рожденного там, где нет ни времени, ни пространства, ни формы, ни смысла…

От нарастающей депрессии меня спасло появление О’Грэйди, который сообщил новые дурные новости. Минувшая ночь ознаменовалась вторжением незнакомцев на ферму Сета Энглтона, расположенную неподалеку от Рок-Сайда. К счастью, обошлось без человеческих жертв, но, как сказал шериф, «такого страху, какого натерпелись за эту ночь бедный Сет и его жена, нам с тобой и не снилось в русской тайге даже посреди сотни красных чертей». Мне в ярких красках описали нападение неведомых существ величиной, кажется, с теленка, на хозяйственные постройки Энглтона, во время которого некоторые из них, особенно хлев, были сильно повреждены. Погибли две коровы, которые были ужасным образом распотрошены, а также бесследно исчезла вся мелкая живность. Злодеи, имея, очевидно, неблаговидные намерения относительно хозяев, попытались проникнуть и в дом, но крепкие двери, дополнительно заложенные большим количеством тяжелых предметов, спасли чету фермеров. Сет даже набрался незаурядной для здешних жителей смелости и через щель в забаррикадированном окне выпалил из охотничьей двустволки в сторону нападавших. Правда, выстрел был произведен наугад, но вскоре после него атака завершилась, и пришельцы исчезли в лесу.

Примерно около десяти часов вечера, когда начало смеркаться, Джо собрал весь штат полиции и устроил оперативное совещание. После того, как каждым из моих не слишком воздержанных коллег было выпито не менее чем по десятку пинт пива [3], шериф принял несвойственное ему отважное решение отрядить на Вересковый холм группу из нескольких полицейских. Состав группы определился очень просто, а именно по принципу брачного положения. Неженатыми оказались патрульные Миллер и Брукс, а возглавить их выпало мне.

Выступление было назначено на раннее утро незадолго перед рассветом, необходимость чего я аргументировал двумя причинами: во-первых, в это время температура достигает своего минимума, а во-вторых, для долгой и, возможно, опасной работы у нас будет целый световой день.

Оставшиеся несколько часов я посвятил написанию писем своим родственникам на Юге, а потом долго проверял оружие и патроны на предмет их полной боеготовности. Наконец, часовая стрелка достигла цифры «3», и, бросив взгляд на термометр (кажется, было 78 градусов [4]), я вышел на улицу. После жаркого и душного дня в воздухе ощущалась приятная свежесть, хотя, конечно, ни о какой прохладе не могло идти речи. На темном небе рассыпались гроздья звезд, и я долго всматривался в их сочетания. В детстве я очень любил разглядывать усеянный далекими светилами небосвод, но сейчас это занятие не доставило мне ни малейшего удовольствия, и я с радостью опустил взгляд вниз, привлеченный возгласами моих спутников.

Не обремененные лишним грузом (я взял свое канадское ружье, а остальные члены группы вооружились традиционными винчестерами), мы, в сопровождении моего четвероногого друга, очень быстро двигались по мощеной дороге и, спустя немногим более часа, миновали починенный мост через расщелину, а вскоре достигли Верескового холма. Все время дул довольно сильный ветер, и еще задолго до приближения к Хиллсбери мы услышали заунывные звуки, источником которых служила, очевидно, тамошняя колокольня. На холме дремучий лес приобрел совсем зловещий вид из-за огромных криво растущих вязов и лип и густого темного подлеска, а старые кряжистые дубы с потрескавшейся корой, чьи густые, неимоверно разросшиеся кроны были сильно изуродованы молниями, делали эту чащу в высшей степени подозрительной. Деревья и высокие кусты там и тут вторгались на дорогу, разрывая ее каменное полотно своими корнями, так что во многих местах нам приходилось чуть ли не прорубаться сквозь плотную стену растений. Из-за образуемого сплетающимися ветвями деревьев полога нас окружала почти кромешная тьма, которую приходилось рассекать лучами фонарей, и признаки наступающей зари мы заметили, только выйдя на северный склон холма.

Здесь на протяжении всего пяти–шести сотен ярдов мрачный лес быстро становился все более редким и у подножья переходил в большую низменную пустошь, отделяющую холм от ближайшей северной возвышенности. Круглая впадина диаметром в десять миль была изрезана оврагами и поросла довольно высоким кустарником, в котором преобладали вереск и терновник. Повсюду валялись обломки каменных, в основном гранитных или мергелевых, глыб, которые были в изобилии покрыты осклизлым лишайником и камнеломкой. Я вновь заметил на них странные круглые следы, а также полосчатые отпечатки, словно от прикосновения какого-то массивного тела. Они очень пугали Рэя, и мне стоило немалых усилий успокоить его.

Ориентируясь по расколотым перезвонам церкви, мы в течение часа продирались сквозь колючие заросли, пока, наконец, не вышли к окраинам развалин Хиллсбери. От самого городка почти ничего не осталось — лишь несколько дюжин осыпающихся каменных остовов, да островки высоченной крапивы на месте бывших скотных дворов. Зато прямо перед нами на фоне светлеющего, но еще сумеречного неба взметнулся вверх шпиль окутанной сомнительными легендами церкви, которая немедленно приковала наше пристальное внимание. И, признаюсь, чем больше я разглядывал ее, тем больше терял уверенность в том, что какая-нибудь из известных мне легальных конгрегаций северных и южных штатов смогла бы заявить свои права на это весьма загадочное сооружение.

Вдоль церкви шла ржавая перекрученная ограда высотой в два фута и семь–восемь дюймов, калитка которой была заперта на замок внушительного размера. Добротное изделие мастеров двухвековой давности невольно вызывало уважение своей устойчивостью к столь длительному воздействию внешней среды, и мы не стали сбивать его, о чем я впоследствии сильно пожалел.

Церковь высотой не менее ста футов находилась в плачевном состоянии, почти все каменные подпорки на арочных сводах фасада обвалились, а в больших трехчастных окнах, среди которых среднее имело вид розы, не сохранилось ни единого целого витража из цветного стекла. Поначалу не было видно ни одного из маленьких вимпергов [5]. Позже мы в большом количестве обнаружили их обломки среди растущих у подножья церкви пожухлой травы, крапивы и лопухов.

Преодолев минутный трепет перед заброшенным зданием, где уже полтора века не ступала нога человека, мы перелезли через забор и подошли к церковной двери. Несмотря на мои уговоры, Рэй наотрез отказался последовать за нами и лишь с упреком и страхом смотрел на меня своими умными глазами, так что пришлось оставить его снаружи. Он проводил нас, жалобно скуля и повизгивая, а потом куда-то исчез.

С трудом открыв высокую внешнюю стрельчатую дверь, которая издала жуткий скрип, мы прошли через два других портала, образующих вдающуюся внутрь храма паперть, и проникли в церковь. Даже при многочисленных признаках разрушения колокольни ее интерьер производил величественное впечатление, что было вполне естественно, если учесть, что в первой половине XVIII века Хиллсбери был довольно крупным городом с населением свыше полутора десятков тысяч человек. Огромное пустынное пространство, в котором гулко отдавались наши осторожные шаги и робкие голоса, только усугубляло жуткую атмосферу, царившую в этой юдоли унылого забвения и затаившегося ужаса. Полностью подавленные чудовищным психологическим прессом заброшенной церкви, мы прекратили разговоры и встали, как вкопанные, пожирая глазами окружающую обстановку.

Центральный неф [6], от которого к боковым стенам вели узкие трансепты [7], был до крайности грязен. Пол покрывали кучи пыли и каменной крошки толщиной в ладонь, на которых не было видно ни единого следа, каковое обстоятельство мы не преминули отметить, многозначительно переглянувшись. Вдоль стен шли высокие аркадные галереи, ниши которых были заставлены скульптурами весьма своеобразной наружности, отталкивающее впечатление от которых усиливалось сопутствующими им странными символическими горельефами. Честно говоря, среди имеющихся здесь человеческих изображений я не встретил ни одного знакомого мне святого, да и виды других представленных фигур были навеяны, пожалуй, не библейскими сюжетами. Очевидно, ваявший их скульптор отличался необычным художественным взглядом на религию и обладал, мягко говоря, странным воображением. В узорчатых орнаментах капителей, венчающих подпирающие потолочные арки легкие высокие пилястры, не угадывались традиционные рисунки — здесь не было виноградных, дубовых или ореховых листьев, а источником вдохновения создателю этих необыкновенных лепнин, как мне показалось, послужили неземные мотивы.

Спустя некоторое время наше оцепенение прошло, и мы приняли продиктованное успокаивающим отсутствием следов решение, разделившись, изучить скрытые помещения церкви. Брукс вызвался осмотреть ризницу, Миллер направился в залу левого корабля [8], где виднелся черный вход в подвал, а мне достался второй ярус колокольни. Я прошел в залу правого корабля, обратив внимание на то, что воздвигнутые у оконных простенков обоих боковых кораблей могучие контрфорсы и перекинутые от них к стенкам среднего корабля косые аркбутаны [9] были практически разрушены, причем, по всей видимости, под воздействием причин неестественного характера. Похоже, покидая Хиллсбери, люди пытались низвергнуть вызывающее у них страх здание, но не довели свое отчаянное предприятие до конца. Бросив еще раз взгляд на моих расходящихся в разные стороны коллег, я вновь испытал острую тревогу, но ее пересилило любопытство, разжигаемое желанием посмотреть на ставший притчей во языцех надтреснутый колокол.

Испещренная трещинами каменная винтовая лестница вывела меня на верхний этаж колокольни, в открытую башенную залу, обвитую красивой ажурной балюстрадой. Заглянув наверх, я нашел начало водосточной трубы, аранжированной большой горгульей, которая, по-моему, была выполнена чересчур живо и выразительно. Но вот, наконец, передо мной появился пресловутый колокол, в чьем боку зияла портящая его выбоина. Колокол беспрестанно раскачивался и гудел, а во время более сильных порывов ветра издавал до боли неприятный грохот. Осмотрев его потемневшую от времени поверхность, я обнаружил отлитые на ней подозрительные значки. Они весьма напоминали те пиктограммы, что мне доводилось встречать в отрывочных копиях ужасных «Летописей черных солнц», таблиц Офоиса, а также таинственного манускрипта «Raqno nero» [10], чье авторство приписывают людям из различных стран и эпох, которых объединяет лишь одно — зловещая репутация, основанная на увлечении самыми темными культами. Я хотел было перерисовать эти символы себе в блокнот для последующего более тщательного изучения, но потом передумал.

Открывающийся с высоты восьмидесяти футов пейзаж поражал своей тоскливостью. С юга на север шла цепочка покрытых сумрачными лесами холмов, на склонах которых петляли сырые балки и овраги, а по их руслам ручьи стремили свои воды в заболоченные озерца, прячущиеся в замкнутых понижениях большой хиллсберийской впадины. На западе змеилась зеленая пойма Мискуоша с темно-синей лентой реки посредине, покрытая клубами утреннего тумана, принимающими причудливые, часто пугающие формы. Что было за ней, я почти не видел, и лишь поверх белесой мглы едва угадывались вершины Аллеганских гор. На восток уходила пологая, постепенно возвышающаяся лесистая равнина, вдали сменяющаяся обыкновенными для здешнего ландшафта круглыми и конусообразными холмами. Нигде во всей округе, насколько хватало глаза, не было заметно никаких признаков современной человеческой жизнедеятельности — ни домов, ни пашен, ни пасущихся на богатых окрестных лугах стад. Лишь ветер печально перебирал пыль и листья в каменных обломках мертвого города Хиллсбери, да к югу вела почти заросшая мостовая дорога. И еще я знал, что за ближайшими холмами огородились от зловещего дыхания обитателей Верескового холма несколько мелких ферм и поселков лесопромысловых артелей. Сейчас передо мной простирался дикий нетронутый край, чье, по нынешним временам, противоестественное целомудрие хранила неведомая сила явно неместного происхождения — сила, очевидно, враждебная человеку. Ни разу мой слух не порадовала песня какой-либо птицы, и не было слышно даже обычной трескотни насекомых.

Мои меланхоличные размышления о тайнах хиллсберийской церкви были внезапно прерваны ужасными криками и звуками выстрелов, после которых за оградой вокруг колокольни появился мой пес. Он громко залаял и принялся носиться вдоль забора, не решаясь, однако, проникнуть внутрь. Я крикнул ему что-то ободряющее и, по военной привычке проверив винтовку и боеприпасы к ней, принялся быстро спускаться вниз на помощь, судя по всему, попавшим в беду товарищам.

Вновь оказавшись на первом этаже, я заметил, что из ризницы через подножье кафедры в сторону левого нефа шли длинные смазанные полосы, говорившие о том, что Брукс поспешил на выручку к Миллеру, тем самым дав мне указание, в какую сторону двигаться. Я быстро нырнул в ведущее в полуподвал отверстие и очутился в темном коридоре, обитом изъеденными жуками деревянными панелями. Длиной в несколько ярдов, он расширялся к противоположному концу, выходящему в сводчатое подземное помещение, чей потолок перекрывали две или три выщербленные каменные арки. На полу лежал толстый ковер пыли и обломков всякой рухляди, нарушенный пятнами всевозможных форм, среди которых, как мне показалось, были не только человеческие следы. Из большого полукруглого окна струился свет, благодаря которому я смог различить окружающую обстановку. Бросался в глаза тот факт, что окно было кем-то намеренно, хотя и не очень умело, расширено — в каменной кладке его краев не хватало множества кирпичей, чьи обломки в изобилии покрывали пол. В виднеющихся через окошко зарослях крапивы и чертополохов имелась широкая тропа, происхождение которой меня сильно озадачило.

Я принялся лихорадочно осматривать подвал в поисках пропавших полицейских. Наконец, среди остатков каких-то бочек в дальнем углу помещения я обнаружил уходящий в недра земли ход, из чьего отверзшегося зева в лицо мне дохнул вызывающий нестерпимый озноб ужас сырой могилы. Мою дрожь усугубляло то обстоятельство, что кромка входа в дыру была заляпана каплями красной жидкости, которую я без труда опознал как кровь, а также таинственной оранжевой фосфоресцирующей слизи. Оставалось только гадать, что бы это могло быть.

Стоя на краю ямы, я и не подозревал, что лишь несколько секунд и футов глубины отделяют меня от прошлой жизни, которую теперь, при всех ее трудностях и бурных перипетиях, я не могу не считать счастливой. Совершив решительное схождение по ходу, спускающемуся под углом около сорока градусов, я четко установил рубеж в своем жизненном пути: до и после… До и после самого кошмарного события в моей жизни человека, пребывавшего в блаженном неведении. С этого момента мое сердце наполнено неизбывным страхом, коему не может найтись лекарств и никогда, до самой смерти, не настанет спасительного смирения.

После того, как я очутился на дне ямы глубиной в полдюжины футов, мой взгляд, направляемый лучом фонарика, дюйм за дюймом обшарил окружающее пространство и выхватил в обступившей меня тьме несколько предметов. Первыми из них оказались обломки двух полицейских винчестеров и россыпи гильз. А затем я не удержался от испуганного вскрика, когда увидел чудовищно истерзанное тело Брукса, у которого были разорваны голова, горло, грудь и живот. Вокруг все было забрызгано кровью, валялись ошметки человеческих внутренностей, а местами на земле светились отвратительные оранжевые пятна.

Некоторое время я сидел на земле, прислонившись к стенке. Поначалу мои мысли целиком определялись ужасным зрелищем моего убитого коллеги. Несмотря на отчаянные усилия, мой взгляд невольно падал на его труп, и возникающие при этом чувства толкали меня к тому, чтобы вернуться в Милфорд и собрать там подмогу.

Но затем я подумал о Миллере, о том, что, может быть, еще есть шанс спасти его, пока не поздно. Мало-помалу я осознал, что негоже бросать здесь нуждающегося в помощи друга на произвол судьбы, а вернее — на произвол гнусных тварей. Мне вспомнились назидательные рассказы моей бабушки про деда, служившего капитаном артиллерии в армии Ли и совершившего немало славных дел до того, как в апреле 1865 года погиб при обороне Ричмонда. По словам бабушки, он очень презрительно отзывался о тех, кто предпочитал сбегать с поля боя — якобы за подкреплением, а в действительности ради сохранения своей жизни, в то время как в опасности оставались раненые соратники.

Оправившись после первоначального шока, я хладнокровно перезарядил свое ружье, вставил в фонарь новые батарейки и приготовился идти дальше по мрачному логову космического зла. Спустя некоторое время, когда я прошел около трех сотен ярдов, мне стали встречаться разветвления, которые уводили в боковые коридоры. Приходилось гадать, какое из них выбрать в качестве дальнейшего маршрута, и я подолгу стоял возле каждого входа в расходящиеся коридоры, прислушиваясь, в надежде, что до меня донесутся хоть какие-то звуки, которые позволили бы держаться определенного направления.

Я попеременно обращал свет фонаря в разные стороны и внимательно вглядывался в суглинистые стены подземных ходов. Каков же был мой ужас, когда в одном из ответвлений я увидел подозрительную темную массу, которая стремительно приближалась ко мне.

Спустя несколько мгновений мои подозрения обрели реальное подтверждение — на меня надвигалась внушительная толпа космических пауков, видимо, привлеченных грохотом недавней стрельбы. С удивительным спокойствием я послал в сторону наступающих уродов несколько пуль, каждая из которых нашла свою цель, на что указывали их болезненные вскрикивания. Вкупе с бьющим по их чувствительным органам зрения электрическим светом эта мера имела неплохой для меня результат — обескураженные пришельцы остановились где-то ярдах в двадцати. Пока что я не мог толком разглядеть их, и это обстоятельство скорее радовало меня. Почему-то мне показалось, что большинство этих существ испытывает некую боязнь перед электрическим фонарем.

Я воспользовался замешательством пауков и, на ходу повторно заряжая ружье, юркнул в другой боковой коридор, в котором стояла обнадеживающая тишина. Не помню, сколько ярдов я успел пробежать, прежде чем луч фонаря, верно служивший мне проводником в мире вечной тьмы, начал описывать сложнейшие кривые. Виной тому стали конвульсивные движения моей левой руки, до сих пор крепко сжимавшей фонарик. А затем плотный гнетущий воздух подземелья разорвался от окончательно сокрушившего мои нервы звука. Я даже не пытаюсь точно описывать его, поскольку никогда ранее мне не приходилось слышать ничего подобного. По моим барабанным перепонкам больно ударила волна чудовищной какофонии, невообразимой смеси воющих, визжащих, ревущих, стенающих, хрипящих звуков, имеющих один источник.

Думаю, мой рассудок просто не выдержал открывшейся глазам сцены, и заработавшее вместо него подсознание, наконец, послало левой руке сигнал выключить свет, а правой — непрерывно нажимать на спусковой крючок карабина. Но и при вспышках во время выстрелов я с расстояния в пять–шесть футов наблюдал самое кощунственное зрелище, которое когда-либо оскверняло лик Земли.

На меня яростно пялилось едва поддающееся описанию существо, идентифицировать которое как паука можно было весьма условно. Непомерно раздувшееся человеческое туловище, приобретшее вид покрытого мерзкими волосками эллипсоида пяти футов длиной и трех шириной и высотой, по бокам имело по четыре пары странных двучленных конечностей, составленных из двух длинных пластичных костей — то ли человеческих рук, то ли ног, но без кистей и ступней, и вдобавок неестественно вывернутых и растянутых. Места сочленений этих костей в суставах были покрыты омерзительными чешуйчатыми складками, а кончики лап урода, как я заметил на поднятой передней конечности, были чрезвычайно острыми и обладали какими-то приспособлениями, похожими на присоски. Мощная грудь с выступающими выгнутыми ребрами раздувалась и сокращалась с равномерностью кузнечных мехов, гулко втягивая и выбрасывая воздух. Но самым поразительным у этой твари была голова. Посаженная на длинной и очень гибкой тонкой шее, она удивительно, я бы даже сказал, кощунственно точно, подражала человеческой голове, только совершенно лишенной волосяного покрова и с извращенной нижней челюстью, в которой проглядывали кошмарные клыки.

Увы, пять ранений, которые я нанес чудовищу, не только не уничтожили его, но, кажется, возбудили. К том же это существо, как ни странно, вовсе не выказывало признаков страха перед моим фонарем, как его соплеменники. Скорее, свет лишь раздражал его. Издав трубный возглас, монстр с невероятной легкостью кинулся на меня. Но секундой ранее ноги сами понесли меня из этого ада, где на моих глазах совершалось в высшей степени греховное действо. В голове молотом стучала даже не мысль — импульс: как можно скорее выбраться из проклятого прибежища инопланетных чудовищ.

Выронив оказавшийся фактически бесполезным карабин, я стремительно помчался по коридору, шаг за шагом оставляя позади врагов рода человеческого, и непрестанно вспоминал молитвы, которым меня учили родители (со стыдом признаюсь, что в юности я без особого рвения относился к этим урокам). Помню, я не очень связно бормотал что-то вроде: «Царь Небесный, Утешитель Дух истины, везде находящийся и все наполняющий, источник всякого блага и Податель жизни, приди и поселись во мне, и очисти меня от всякого греха и спаси, Благий, душу мою». Не знаю, к месту ли были эти слова, но когда спустя несколько минут впереди забрезжил свет, сулящий выход из проклятого подземелья, я чуть не расплакался от радости. Из груди моей вырвались восторженные крики, спасение казалось все ближе и ближе… Еще немного, считанные шаги…

Только чудом я не потерял сознания, когда буквально в ярде за спиной у меня раздалось омерзительное карканье, едва напоминающее человеческий смех. Ах, этот извечное губительное желание всех беглецов — обернуться, посмотреть, где находится его преследователь. Это желание подвело и меня. Я резко оглянулся и увидел ненавистную рожу человеко-паука, искривленную в подражающей улыбке гримасе. Моего мимолетного промедления хватило монстру для того, чтобы сбить меня с ног всей своей тяжелой тушей. Попутно он очень сильно ударил меня лапой по боку, нанеся глубокий, обильно кровоточащий порез. От дикой боли я на мгновение замешкался, а злобная тварь продолжала яростно атаковать и вгрызлась мне в сгиб кисти левой руки. К счастью, его разбитые пулями зубы соскользнули, оставив лишь большую царапину, но из-за сильного рывка моя кисть оказалась вывихнутой. Почти парализованный нестерпимой болью, я все-таки собрался с силами и предпринял последнюю попытку сопротивления. За поясом у меня находился охотничий нож, который я правой рукой всадил пауку в горло, а когда его шея неестественно выгнулась, и клацающая пасть отвернулась от моего лица, я всунул ему в рот фонарь. Продолжая непроизвольно щелкать пастью, пришелец раздавил его и поперхнулся металлическими обломками.

Эта короткая пауза в его агрессивных действиях дала мне возможность выползти из подземелья в подвал, где моим союзником служил солнечный свет, уже ярко заливавший через расширенное окошко почти все помещение. К моему большому сожалению, в подвале не было ни одного предмета, который можно было бы использовать в качестве защиты, и я с досады лишь запустил в копошащегося внизу паука увесистыми обломками кирпичей. На него это не произвело впечатления, зато я с тревогой заметил, что он уже избавился от ножа и лезет к выходу наружу. Свет его, безусловно, раздражал, но не в такой степени, в какой мне бы хотелось. Я в отчаянии бросился по лестнице наверх, на первый этаж церкви (слово «бросился», впрочем, вряд ли было применимо ко мне — слава Богу, что лестница была не отвесной, а довольно пологой, иначе, вероятно, я бы не смог проползти по ней). Чудовище, хоть и не так резво, как в подземелье, но все же очень упорно преследовало меня, правда, оно уже заметно припадало на одну раненую лапу. Оставляя после себя две полосы, — одна красного, другая оранжевого цвета — мы тащились по грязному полу, и расстояние между нами мало-помалу сокращалось.

Добравшись до двери, я с ужасом убедился в том, что оставшихся у меня скудных сил не хватает на то, чтобы повернуть ее на проржавевших петлях. Я несколько секунд безуспешно толкал ее, пока, наконец, меня не потряс страшный удар в бедро нетронутой ноги. Паук проткнул меня своей остроконечной лапой, однако вызванный новой болью стресс, похоже, породил в моем организме удвоенный порыв усилий, который позволил мне открыть дверь. С губ моих сорвались слова еще одной всплывшей в памяти короткой молитвы: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, по молитвам Пречистыя Твоея Матери и всех святых, помилуй меня!». И тут через открывшийся проем в здание с лаем и рычанием ворвался Рэй. Благородное животное бесстрашно кинулось на выручку своего хозяина и вцепилось в горло монстра, из которого непрерывной струей потекла оранжевая слизь. Я кое-как оторвался от паука, занятого битвой с собакой и полез к ограждающему колокольню забору. Конечно, мне было очень жаль оставлять моего четвероногого друга один на один с разъяренным чудовищем, но я надеялся на то, что ему, может быть, удастся благодаря своей верткости избежать тяжелых ранений и оторваться от врага.

Доползя до двери ограды, я только сейчас вспомнил, что мы оставили на ней замок, а значит, мне придется перелезать через забор. В нормальном состоянии я без малейших стараний перепрыгнул бы через него, но теперь невысокая ограда казалась мне неприступной крепостной стеной. В отчаянии я уткнулся в нее головой и дрожащими пальцами сжал металлические прутья.

Вдруг я услышал, как рычание Рэя сменилось жалобным визгом и стоном, который резко оборвался торжествующим ревом космического паука. Мое сердце сжалось от скорби, а душа преисполнилась ненавистью к проклятому выродку, отнявшему жизнь у моего верного друга. Я оглянулся и увидел, что паук, теперь хромая уже на четыре лапы, движется за мной. Его сильно шатало, а по многочисленным пятнам оранжевой крови я понял, что в битве с Рэем ему пришлось несладко. Паук непрестанно ежился и морщился, вероятно, от солнечного света, но свое преследование не прекращал. Страх придал мне немного дополнительных сил, и я, ожесточенно двигая руками и плохо повинующимися ногами, попытался вскарабкаться на забор.

Уже через минуту я совершенно выдохся, не достигнув особых успехов в преодолении этой высоты, а мой враг, меж тем, подползал все ближе и ближе. Похоже, однако, что каждое движение стоило ему больших усилий, а его длинные тонкие конечности то и дело подгибались, увязая в сыпучей песчаной земле.

Тот период времени, что я находился возле ограды, стал самым напряженным испытанием для меня. Я уже плохо соображал, что происходит, в глазах у меня двоилось и мутилось, что усугублялось быстрой сменой яркого света и тени из-за несущихся по небу туч. Дистанции до любых объектов в моем восприятии постоянно искажались, так что вершина забора представлялась мне вознесенной выше крон деревьев, а шпиль колокольни я видел на расстоянии вытянутой руки, причем он ходил из стороны в сторону и извивался. Бешено раскачивающийся из-за сильного ветра колокол издавал сводящий с ума звон, аккомпанементом которому служил вой пришельца. Видя, как неумолимо продвигается в мою сторону чудовище, я своим голосом тоже вносил долю во всеобщую звуковую вакханалию.

Наконец, паук снова настиг меня и ударил по голове, рассекши мне лоб и щеку. Это столкновение на несколько секунд привело меня в чувство, и, вполне отдавая себе отчет в своих действиях, я сунул руку в карман и отыскал там предмет, которому было суждено стать моим последним спасительным средством. Это был обыкновенный коробок спичек, но сейчас цена его в моих глазах была неизмеримой. Судорожно сжав его в почти онемевшей левой руке, правой я вытащил одну спичку, зажег ее и подпалил коробок. Испугавшийся паук попытался укрыть морду, но я храбро приблизился к нему и запихнул пылающую коробку прямо в его уже и так изрядно пострадавшую пасть, которую он, тяжело дыша, практически не закрывал.

Раздавшийся визг заглушил колокольные раскаты. А затем гнусная тварь, конвульсивно дергаясь и хрипя, рухнула на землю. Не знаю, сколько времени я сидел рядом с ней, смеялся и плакал, наблюдая, как пришелец в муках издыхает. Его дикие вопли казались мне сладостной мелодией, а блеск разлетающихся оранжевых капель заставлял меня жмуриться от удовольствия.

Вскоре, однако, меня захватило любопытство. Не обращая внимания на собственные кровоточащие раны и совершенно позабыв об осторожности, я подполз к агонизирующему монстру и тщательно осмотрел его. В его задней части обнаружились бородавки, в которых у пауков размещаются выделяющие паутину железы, однако у этого создания, как мне показалось, эти органы были либо атрофированы, либо являлись ложными вследствие неправильного подражания настоящим паукам. Взглянув на его голову, я увидел, что из разверстой от боли пасти чудовища высовывается вторая четырехстворчатая челюсть с чрезвычайно острыми и прочными зубами, в которой, в свою очередь, виднелся извивающийся щупальцеобразный отросток с шипом на конце. Я сразу подумал, что именно это приспособление служит монстру для впрыскивания в тело жертвы парализующего яда. Вспомнив о погибших молодых людях и моем товарище, чью смерть я приписывал корчащемуся сейчас у моих ног монстру или его сородичам, я испытал неукротимый гнев и, не удержавшись, несколько раз ударил его подвернувшимся под руку камнем по голове, из которой брызнуло что-то вроде человеческого мозга.

Мало-помалу моим сознанием завладела одна мысль, поначалу показавшаяся бредовой. Но по мере того, как я вглядывался в верхнюю часть морды… или лица?.. эта мысль становилась все устойчивей, определенней. А окончательно я уверился в своей идее в тот момент, когда существо в последнее мгновение своей жизни еще раз пристально, со странным выражением, посмотрело на меня. Эти два глаза… как же они мне знакомы!.. Боже, ведь я знаю эти голубые глаза, нос… я знаю это лицо… лицо Питера Мак-Тая, хорошо знакомое мне благодаря фотографии, изученной во время расследования. А сейчас… сейчас я созерцал его нечестивую имитацию, гнусную пародию на человеческий облик, которую не создал бы ни один земной организм.

Не желая ни секунды оставаться рядом с этим кошмаром, я каким-то фантастическим усилием моментально достиг верха забора и, больно натыкаясь на торчащие фигурные завитушки, перекатился через него на другую сторону. Истерично всхлипывая, я потащился прочь отсюда. А затем наступила долгая темнота и беспамятство.

VI.

Больше недели, почти не подавая признаков жизни, я пролежал в палате милфордской городской больницы. Сознание вернулось ко мне только 18 июля. По словам врача, порой, в лихорадочном припадке, я произносил различные загадочные фразы, которые казались окружающим людям полным вздором. Наиболее частым среди них было странное выражение: «Они обращают людей!», вызывавшее у меня самое бурное волнение.

Понемногу восстанавливая душевные силы, я начал узнавать дополнительные подробности того рокового дня, когда едва не погиб. Шериф сообщил, что вечером 9 июля, встревожившись из-за долгого отсутствия посланной в Хиллсбери полицейской группы, он организовал новый отряд с участием ополченцев из числа гражданских лиц, который на двух повозках двинулся по лесной мостовой дороге к Вересковому холму. Уже начало темнеть, когда пошел дождь, быстро достигший стадии мощного ливня, и вскоре колеса телег стали проваливаться в почву по самую ось. Большинство добровольцев-спасателей порядком перепугалось и выразило желание перенести экспедицию на завтрашний день, и О’Грэйди пришлось пустить в ход все свое недюжинное по местным понятиям красноречие, дабы убедить их идти дальше.

У самой границы дремучего леса и хиллсберийской пустоши они обнаружили вызвавшее некоторую панику человекообразное существо, которое то на четвереньках, то ползком пробиралось по размокшей земле. Его тело было покрыто забрызганными грязью, кровью и какой-то отвратительной оранжевой жидкостью лохмотьями, отдаленно напоминающими форму полицейского. При встрече с милфордцами в безумных глазах существа промелькнули туманные признаки мысли, и оно разразилось потоком нестройных речей. Больше всего Джо был удивлен тем, что в этот момент я (мне было не очень приятно слушать, как меня сравнивали с самым жалким имбецилом, но, по-видимому, в той ситуации я вполне заслуживал такой аналогии) принялся вслух декламировать по памяти целые псалмы. Честно говоря, не припоминаю, чтобы за последние пятнадцать лет я хоть раз заглядывал в псалтирь, и лишь иногда в голове бродили тени воспоминаний, как мать в детстве читала мне эту книгу.

С максимальной осторожностью меня отвезли в Милфорд, где поместили в клинику под самым внимательным надзором лучших докторов. К большому сожалению, остатки моей одежды были отправлены незадачливыми спасателями в костер, и мы лишились возможности исследовать сохранившуюся на ней кровь пришельцев. Впрочем, твердо решив держать все события 9 июля в тайне, я не стал упрекать их за этот поступок из опасения привлечь нежелательное внимание к важным уликам, о которых лучше никому не знать.

Даже при наилучшем уходе, особенно заботливом со стороны молодых медсестер, я смог поправиться только к середине осени. К счастью, температура воздуха со второй половины лета стала снижаться, и в августе–сентябре почти не превышала 65–70 градусов [11], результатом чего явилось отсутствие новых трагедий.

13 октября, не имея на то разрешения главного врача, я покинул свою палату и вечером того же дня с заговорщицким видом явился в дом Джо О’Грэйди. Затаившись от любопытных взоров его жены и детей, мы долго сидели на чердаке, обсуждая планы предстоящей акции в отношении церкви в Хиллсбери. Я, правда, не стал посвящать его во все подробности увиденных там мною явлений, ограничившись версией насчет того, что преступления совершали мутировавшие до гигантских размеров пауки. По-моему, мой друг не вполне поверил мне, но такое объяснение, казалось, успокаивало шерифа, и он всеми силами старался заставить себя безоговорочно принять его.

Утром следующего дня мы открыли свой план третьему человеку — мистеру Дж. К. Чэпмену, который служил сапером в армии и многократно практиковал взрывное дело на европейских полях сражений Великой войны. Раздобыв несколько фунтов динамита, что оказалось возможным благодаря обширным связям шерифа, мы тайком ото всех горожан пришли к развалинам Хиллсбери, дабы привести свой план в исполнение и тем самым избавить милфордскую округу от долгое время грозившей ей смертельной опасности.

Внимательно осмотрев окрестности колокольни по периметру, мы обнаружили то, что осталось вне моего с Бруксом и Миллером внимания — в металлической ограде напротив подвального окна зияло большое отверстие, причем у нас создалось впечатление, что железная конструкция была буквально прогрызена, о чем позволяли судить рваные зазубрины по краям дыры. Очевидно, именно тут чудовища выходили на свою ужасную охоту. При мысли о том, какой опасности я мог бы подвергнуться, вздумай кто-то из остававшихся в недрах церковных подземелий чужаков вылезти наружу и, пользуясь этим ходом, настигнуть меня, мое сердце заколотилось от дикого ужаса. Никаких следов паука, с которым я столь долго сражался, мы не нашли. Может, он все-таки остался жив и уполз обратно в свою нору. Или его труп забрали собратья. Но больше всего меня огорчило то, что мы не нашли тела Рэя, ставшего, по-видимому, добычей мерзких существ.

Пока я отдыхал, О’Грэйди и Чэпмен заложили взрывчатку на втором этаже церкви возле колокола. В результате взрыва второй ярус завалился набок и, падая, пробил крышу левого корпуса церкви. Каменная масса весом в несколько тонн, увеличенная увлекаемыми ею обломками верхней части левого корабля, рухнула вниз, хороня под собой подвал с входом в проклятые подземные лабиринты космических тварей. Осколки разбившегося колокола мы аккуратно собрали и впоследствии расплавили в кузнице Пойнт-Арка. Хиллсберийский ужас, как мы надеялись, оказался навеки погребен под огромным тяжелым завалом, и сокрытые в своем логове инопланетные чудовища вряд ли располагают силами самостоятельно выбраться из этого склепа. Должно быть, они впали в летаргию до тех пор, пока что-нибудь не разбудит их и не позовет на совершение новых противоречащих земной природе злодеяний. А пока в районе Верескового холма воцарился покой, который, хотелось бы верить, сохранится здесь, пока живо человечество.

Жители Милфорда и соседних деревень постепенно забывают о страшных событиях лета 1920 года. Лишь один человек обречен мучиться до конца своих дней от частых кошмарных снов, сюжетом которых служит одна и та же сцена. Побывав в гнусном подземелье, я понял, что же имел в виду мрачный тамплиер Беренгарий фон Лутц, обронивший в «Летописях черных солнц» слова «Они обращают людей», которые я раньше считал своеобразной метафорой. Я своими глазами наблюдал, как они обращают людей.

Тот момент, когда я встретился со своим врагом в темном коридоре… Чудовище было не одно. Оно триумфально возвышалось над лежащим на полу полицейским Миллером, который был еще жив и с мольбой смотрел на меня. А рядом с ним распластался медленно выползающий из разверзшейся пасти жуткой твари ужасающий студенистый ком какой-то первозданной протоплазмы, явно ворвавшейся на нашу планету из таких глубин космоса, которых нельзя вообразить. Этот ком чем-то напоминал фалангу, но в сравнении с ним членистоногий обитатель Земли выглядел шедевром, эталоном красоты и миролюбия. Непрестанно меняющее форму тело паукообразного создания стояло на хилых подгибающихся лапках, а из его многочисленных голов с двумя пастями, усеявших туловище, протянулись вереницы сосудистых щупалец, через которые в Миллера впитывалась оранжевая жидкость.

В течение двух–трех десятков секунд человек претерпел чудовищные изменения, сопровождающиеся выламыванием рук и ног, отрастанием новых конечностей, раздутием тела, которое покрыли жесткие волоски, в то время как его собственный волосяной покров отваливался. В его открытом рту была видна образующаяся внутренняя челюсть, из которой выглядывало мерзкое колючее щупальце и раздавался ужасный крик.

А потом тот, кто некогда был человеком, носившим имя Миллер и служившим в полиции города Милфорд, посмотрел на меня. И я не мог не задаться вопросом, какая кощунственная трансформация сознания вызвала неописуемую ненависть и злобу в его осмысленном взгляде?

И по сей день я со страхом думаю о том, что встреченные мною пауки когда-то были и, что самое страшное, частично оставались людьми. Бесформенные монстры не только использовали для построения своих отродий тела похищенных людей. Эти нечестивые гибриды обладали еще и разумами несчастных жертв.

Вот почему паук с головой Питера Мак-Тая, в отличие от своих сородичей, не боялся электрического света. Ведь другие существа были порождены из людей старой эпохи, не знавших, что такое электрический фонарь. А Питер Мак-Тай — наш современник — знал. Как знал это и поглотивший его сознание пришелец.

  1. по шкале Цельсия — около 38 градусов (здесь и далее температура указана по шкале Фаренгейта)
  2. по шкале Цельсия — около 32 градусов
  3. 10 американских пинт — около 4.7 литров
  4. по шкале Цельсия — около 25 градусов
  5. высокий остроконечный декоративный фронтон, завершающий порталы и оконные проемы готических зданий. Поле вимперга обычно украшалось ажурной или рельефной резьбой, по краям он обрамлялся каменными деталями в виде причудливо изогнутых листьев, на вершине помещался крест в форме распускающегося цветка, обыкновенно расположенных у основания крыши главной башни готических храмов]
  6. продолговатая часть романских и готических соборов и церквей стиля Возрождения, имеющая форму католического креста, простирающаяся от главного входа до хоров и покрытая сводами
  7. поперечный неф
  8. то же, что неф. Французское слово «неф» (nef) произошло от латинского navis (корабль)
  9. подставки, наружные упорные арки готических соборов
  10. в переводе с варварской латыни  «Черный паук»
  11. по шкале Цельсия 18–21 градус
  12. Уильям Батлер Йитс (1865-1939) — ирландский поэт и драматург, вдохновитель культурного движения 1890-х гг. «Ирландское возрождение».
  13. сорт огнеупорного кирпича
  14. по шкале Мооса твердость алмаза 10, лабрадора — 6]
  15. что это (венг.)
  16. с глазу на глаз (франц.)
  17. возможно, речь идет о Йог-Сототе — проявлении Безумного Хаоса — «изначальном» существе, которое распластывается по скрытым щелям меж всех пространств, времен и измерений. Автор не мог знать о Йог-Сототе, поскольку впервые о нем поведал в 1920-30-х гг. Г.Ф. Лавкрафт.
  18. роман Брэма Стокера «Граф Дракула» был опубликован в 1897 г.
  19. cогласно «Божественной комедии» Данте, в центре ледяного озера Коцит — последнего круга ада — находится вмерзший по грудь Люцифер
  20. блуждающие огоньки (лат.)
  21. на одном из тибетских наречий означает «Хей! Хей! Демоны побеждают! Боги побеждены!»

ЛИЛОВАЯ МГЛА

Труп, сгнивший труп

Ожил и ходит! Ужас! Ужас!
У.Б. Йитс. «Чистилище». [12]

I.

Знакомые, с которыми меня свела судьба в том месте, где я теперь живу, часто удивляются моему предубеждению относительно научно-технического прогресса. На их глазах мое отрицательное мнение касательно всяческой новизны непрестанно усугублялось в связи со все более дерзким вторжением человечества в древние пласты первозданных тайн Земли. Допытывания по поводу моего скепсиса в отношении перспектив роста власти людей над окружающим миром стали с недавних пор невыносимо назойливыми, и мне не остается ничего иного, кроме как поведать о тех странных и трагических событиях, что так резко повлияли на меня.

Откровенно говоря, я и сам в молодости был горячим поклонником всякого рода новинок, которые уже тогда в большом количестве выдавала наша тесно связанная с передовой наукой промышленность. Я твердо верил в то, что бурное развитие современной цивилизации приведет к эпохе процветания и благоденствия человечества, воцарившегося в полностью покоренной среде. И я был далеко не одинок в своей слепой, ни на чем не основанной, кроме собственных иллюзий, вере.

Одним из наиболее ревностных адептов прогресса, которых мне доводилось знать, был мистер Мозес Барт, управляющий массачусетским отделением фирмы, где я некоторое время работал. Наша компания занималась всевозможной строительной и горнодобывающей деятельностью, и до того злосчастного инцидента, о котором я собираюсь рассказать, играла важную роль в индустрии Северо-востока. И, кстати, не в последнюю очередь именно благодаря заслугам Барта, падкого на разного рода успешные технологические инновации и вдобавок поразительно удачливого в коммерческих делах.

Меня пригласили в Бостон в связи с планами руководства фирмы приступить к изыскательским работам в районе мелкого городка Милфорд, расположенного на севере Массачусетса, где было обнаружено крупное месторождение ценных видов глин. В Бостоне я и познакомился с мистером Бартом, а также с организатором геологической разведки в Милфорде — профессором Массачусетского технологического института доктором Джастином Ленноксом. Чуть позже меня представили еще одному примечательному персонажу моей истории — молодому инженеру Иштвану Ферьянци, с которым меня вскоре связали весьма близкие отношения.

Сам по себе Ферьянци был невыдающейся личностью, и поначалу он даже немного раздражал меня. Причиной тому служили его непомерный снобизм и кичливость, обусловленные, по-моему, иммигрантским комплексом. Ферьянци приехал с родителями в Америку в уже достаточно зрелом возрасте (кажется, лет пятнадцати) и по-прежнему далеко не блестяще изъяснялся по-английски, а в письмах часто допускал орфографические ошибки, зато его лексикон изобиловал сомнительными жаргонными словечками, которые, по его мнению, придавали ему статус истинного американца. Ферьянци отказывался говорить на родном языке с соотечественниками, которых ему приходилось иногда встречать, и даже требовал звать его исключительно Стивеном.

Впрочем, все эти его чудачества меня не слишком трогали. В конце концов, оба мы были профессионалами, и прежде всего нас интересовала работа. Хотя слово «интересовала», наверное, не слишком уместно по отношению к тому, чем мы занимались. Да и район приложения нашего труда тоже не впечатлял. Что интересного может быть в Новой Англии, и тем более в каком-то захолустном Милфорде, который я заведомо считал обителью всего самого заурядного и скучного в окружающем мире?

Но бизнес есть бизнес, и десятого мая мы в обществе Барта и Леннокса покинули Бостон вслед за отправленным оборудованием и рабочими, пересекли половину Массачусетса и к вечеру одиннадцатого мая добрались до конечной точки своего маршрута.

Вопреки моему пессимистическому настрою, Милфорд и его окрýга произвели самое благоприятное впечатление. Этот маленький городок раскинулся на обоих берегах неторопливого Мискуоша, текущего в меридиональном направлении на юг и отрезающего от Зеленых гор небольшой отрог, к которому примыкает городская территория. В извилинах уютной живописной долины расположились невысокие зеленые холмы с закругленными вершинами, суровые густые леса, почти не знавшие к тому времени топора и пилы, мелкие озерца и болота, плодородные заливные луга и заботливо возделанные нивы. Они сплетались в очаровательную единую мозаику, чью прелесть не смог бы оценить по достоинству только самый черствый и невежественный человек. Наш приезд пришелся на чудную пору, когда все деревья и кустарники оделись пышной сочной листвой, почва покрылась изумрудной травой, а разнообразные цветы сверкали восхитительными красками. Воздух был насыщен душистыми ароматами, и казалось, что каждый квадратный дюйм этой благодатной земли излучал добро и умиротворение.

Кое-где в долине были разбросаны крохотные деревушки и отдельные фермы, органично вписывающиеся в почти девственный ландшафт. И все здешние дорожки и тропы, как говорится, вели в местный Рим — то есть в Милфорд. Этот город структурой своей застройки чем-то напомнил мне Провиденс, где я несколько раз бывал по служебным делам. Самая старая часть находилась у реки и занимала наиболее низкое место, от которого растущий город медленно карабкался вверх по склонам окружающих холмов и полз по полого возвышающимся в стороны от Мискуоша равнинам.

Проезжая по Милфорду, мы разглядывали Новый город с его довольно молодыми, еще не отметившими столетний юбилей, пятидесятифутовыми зданиями с остроконечными кровлями. Тут же ровными рядами стояли респектабельные кирпичные особняки и солидные деревянные дома с узкими, обрамленными двойными колоннами, портиками изящных фасадов. Каждый дом был окружен обширными ухоженными пространствами палисадников и цветочных клумб, обнесенных витиеватыми железными оградами. Местами на глаза попадались маленькие белые фермы двухвековой давности, теперь поглощенные городом.

Нижний — Старый — город, в свою очередь, отличался очень старыми строениями, огороженными каменными заборами, с входами, в колониальном обычае затененными навесами. Мы с Иштваном с восторгом разглядывали прекрасное наследие дореволюционной эпохи — окруженные пилястрами деревянные дома с двумя входами, а также еще более древние постройки с двускатными крышами и остатками скотных дворов — ровесники зарождения Милфорда из основанного в 1633 году английскими колонистами поселения. Сердцевину города образовывало столпотворение представительных домов с величественными куполами и шпилями — ратуша и ряд прочих административных зданий, колледж, школа, госпиталь св. Варвары, а также несколько принадлежащих разным конгрегациям церквей. Неподалеку находился довольно тихий городской рынок, спускающийся к кварталу стоящих на высоких сваях строений, что занимали периодически заливаемые участки речной поймы. Набережная в этом месте не была оформлена покрытыми тротуарами дамбами, как в более новой части города. Несколько высоких трехпролетных каменных мостов с затейливыми балюстрадами соединяло жилой западный сектор Милфорда с восточным, в котором преобладали всякие хозяйственные постройки — мастерские ремесленников–кустарей, кузницы, пилорамы, пара старых покосившихся водяных мельниц, торговые лавки, склады и амбары. Между узкими пирсами и причалами небольшой пристани, где, казалось, время задремало и застыло с георгианской эпохи, покоились миниатюрные яхты и лодки, в большинстве своем ветхие и давно вышедшие из употребления.

Мирная атмосфера Милфорда вдохнула в нас с Ферьянци необыкновенное лирическое настроение. Мой друг написал дюжину романтических стихов, любопытных по содержанию, но довольно плохих (по моему, не высказанному Иштвану, мнению) по форме из-за неудачных рифм. Я, в свою очередь, испортил пару холстов, безуспешно пытаясь нанести на них пленившие меня пейзажи.

В это же время мистер Барт со свойственной ему энергией произвел инспекцию особенностей местной экономики и обнаружил, что самым крупным предприятием Милфорда является возникшая лет сто с лишним назад и с тех пор почти не изменившаяся пивоварня, на которой было занято едва ли четыре десятка человек. Мы нашли вкус ее продукта превосходным, но, тем не менее, Барт остался недоволен низким, с его точки зрения, уровнем развития города. В патетической речи, произнесенной на устроенном мэром в нашу честь ужине, он заявил о том, что предстоящее освоение месторождения глины должно со-вершить переворот в жизни Милфорда, придав ему качественно новый толчок эволюции. Он вещал о будущих крупных фабриках и магистральных дорогах, вереницах телеграфных столбов, притоке населения и бурной трансформации всего здешнего уклада.

И мы всеми силами взялись за установление новой жизни. Ранним утром пятнадцатого мая, когда Милфорд еще мирно почивал под лучами восходящего солнца, его мощеные улицы взорвались от шума, издаваемого моторами нескольких грузовых автомобилей и колесами длинного каравана телег. Под крики петухов и (пока еще воображаемые) звуки фанфар мы двинулись в сторону лежащей в восьми милях к северу от Милфорда выше по течению Мискуоша деревни Феннер. Наш транспорт был нагружен всем необходимым снаряжением, провизией и прочими важными запасами, которых должно было хватить на время предварительных работ. Отдельно ехали представители квалифицированного персонала, а также нанятые в крупных городах Северо-востока рабочие.

Предполагаемые залежи глины были приурочены преимущественно к немного отдаленной от русла Мискуоша обширной старице очень древнего озера, чье дно ныне было перекрыто ледниковыми отложениями. В этом месте течение реки делало довольно сильный изгиб, вследствие чего один из берегов подмыло и превратило в высокий крутой обрыв, по срезу которого можно было изучать вертикальный профиль земляной толщи на добрую сотню футов.

Именно здесь были обнаружены многочисленные образцы различных видов глин, свидетельствующие о наличии очень мощных пластов этого важного строительного материала. Профессор Леннокс проанализировал найденные породы и заявил, что, по всей вероятности, их происхождение связано с осадками Сангамонского гляциального периода Плейстоценового раздела, которым должно быть не менее 300 тысяч лет. Вокруг были разбросаны первые признаки близких гор — доломитовые скалы, — а также низкие моренные холмы. Мили пространства во все стороны занимали лесные угодья и поля, а ближайший населенный пункт — деревня Феннер — находился примерно в полутора милях от интересующего нас района. Мы надеялись, что не столкнемся с неудобствами и трудностями, связанными с правами на эксплуатируемую землю и прочими проблемами, возникающими при разработке полезных ископаемых на уже давно обжитой территории. Однако не тут-то было.

Стоило нам обосноваться в зоне работ, как в скором времени прибыла внушительная делегация представителей Феннера, включающая его наиболее авторитетных жителей. Переговоры с Бартом вел тамошний священник, чье имя я, к сожалению, запамятовал. Нам с Иштваном не пришлось принимать участия в этом разговоре, поскольку я был занят подготовкой к прокладыванию асфальтовой дороги в Милфорд, а Ферьянци следил за монтажом добывающего оборудования. Так что подробности беседы, которая, как я мельком слышал, велась на повышенных тонах (по крайней мере, со стороны Барта), мне почти не известны. Кажется, то место, где моя фирма собиралась производить раскопки, считалось у здешних обитателей прóклятой, запретной — пристанищем демонов, прячущихся, по их словам, под землей и ждущих удобного случая для того, чтобы вырваться наружу и посеять среди людей смерть и ужас. Мистер Барт был до крайности разозлен этими вздорными суевериями, а профессор Леннокс только снисходительно посмеивался. «Вот видите, к чему приводит отсутствие у людей должного образования», — заметил он по этому поводу.

Ферьянци украдкой обменялся несколькими словами с феннерскими крестьянами и узнал от них о том, что совсем близко от месторождения глины расположены остатки очень старого колониального поселения Сент-Майкл, возникшего еще в начале XVII века. Оно просуществовало меньше полувека и полностью обезлюдело вследствие серии загадочных событий. Дюжина или больше колонистов погибла при вызывающих тревожное недоумение обстоятельствах, о которых ходили странные слухи. Остальные поселенцы в панике бежали, а эпидемия психических расстройств среди них надолго оттолкнула желающих освоить этот получивший мрачную репутацию край. С тех пор из поколения в поколение в Феннере и соседних деревнях передается страх перед зловещим районом (тем самым, на который мы положили глаз), перенятый от сент-майклцев. Люди стараются без крайней нужды не посещать старицу и ее окрестности, и упаси Боже кого-либо раскопать здесь землю хоть на дюйм.

У нас с Иштваном не было веских оснований пугаться странных басен, и уж тем более мы не собирались уговаривать Барта свернуть горнозаводскую деятельность, сулящую значительные прибыли. Однако вечером того же дня, после окончания рабочего времени, мы втайне ото всех отправились к развалинам Сент-Майкла, дабы осмотреть это отмеченное печатью страха место. Вернее, мы полагали, что увидим какие-то развалины, а на самом деле не обнаружили практически ничего. Территория в несколько акров представляла собой жуткую пустошь — ни деревца, ни куста, ни единого следа человеческого быта. Все это пространство занимали только чахлые полевые травы, да еще загадочные белесые пятна. Из любопытства мы разгребли кучи известковой крошки (это они образовывали белые пятна) и обнаружили под ними пепелища. Мало-помалу до нас стало доходить, что перед тем, как покинуть Сент-Майкл, его жители сожгли все строения, деревья, большие площади посевов, травы и кустарников, а потом засыпали угли толстым слоем извести, который частично сохранился даже по прошествии столь длительного срока. Но зачем им это понадобилось?

Углубившись в примыкающий к пустоши лес, мы нашли в нем старое кладбище весьма необычного вида. Оно было огорожено очень высоким забором, составленным из вырубленных блоков известняка, в котором время уже проделало небольшие дыры. Почти каждая могила была накрыта толстой пли-той все той же породы, приобретшей прямо-таки культовое значение у сент-майклцев. У пары могил таковое покрытие отсутствовало, и мы с удивлением обнаружили, что эти захоронения были разрыты, а их печальное содержимое, похоже, сожжено и присыпано известкой. Мы некоторое время с жаром обсуждали энигматический характер всего увиденного, но не смогли прийти к конкретным выводам. В конце концов, это бесплодное занятие нам надоело, и мы принялись разглядывать надписи на венчающих погребальные керамиды постаментах. Меня особенно насмешила эпитафия: «Он возлегает в самом великолепном дубовом гробу и ублажает самых взыскательных гурманов», а также фраза на могиле какого-то долгожителя: «Он всегда был пьян и настолько страшен в этом состоянии, что даже Смерть боялась встретиться с ним». Похоже, наши предки обладали, несмотря на все жизненные проблемы, завидным спокойствием и чувством юмора. Вдоволь посмеявшись, мы в хорошем настроении вернулись в лагерь и вскоре забыли о загадочном сент-майклском кладбище.

II.

Шло время, и приближался момент бурения в контрольных точках. В первых числах июня была завершена установка бурильного оборудования. Предполагалось проделать несколько контрольных скважин вращательным бурением, для чего была заготовлена система Фовеля, состоящая в употреблении специальных полых штанг, в которые нагнетается вода: благодаря давлению она с силой вырывается со дна скважины и уносит с собою разрушенную бурением породу. Инструментом при способе Фовеля служит трубчатый бур с твердой коронкой, вращаемый при посредстве механического двигателя. При этом бур вырезывает кольцеобразное отверстие, и остающаяся сердцевина может быть вынута в виде длинных цилиндров, которые дают ясное понятие о слоях пройденных пород и даже об их наклоне.

Были подготовлены к работе новейшие землечерпательные машины, обладающие рядом больших острых черпаков, подвешенных к звеньям бесконечной цепи или укрепленных по окружности вращающегося колеса. С их помощью рабочие сняли верхний покров дернины и почвы, а также слой малоценного, обильно засоренного кварцевым песком суглинка.

Наконец, тринадцатого июня мистер Мозес Барт, разбив о корпус бурильной машины бутылку шампанского, возвестил начало освоения феннерских запасов глины.

Местные фермеры с опаской наблюдали за производимыми бурильным аппаратом действиями и боязливо крестились при каждой новой выбрасываемой с глубины порции земли. До отметки около шестидесяти футов мы фиксировали слой плотной глины с вкраплениями мелких черных листочков слюды и желтовато-серыми полупрозрачными зернами кварца. Эта сланцеватая глина вполне годилась для изготовления добротных клинкеров [13], и, подойдя ко мне, Барт поделился своими планами строительства в Милфорде кирпичной фабрики. Затем пошел пласт глины с большими примесями углекислой извести и магнезии, которая называется мергелем и является ценным строительным материалом, применяемым в производстве цемента. Профессор Леннокс со своими помощниками-геологами деловито вел описание попадающихся пород, а Барт производил какие-то сложные калькуляции предстоящих коммерческих проектов. Меж тем бур добрался до пласта превосходной белой глины, почти свободной от всяческих снижающих качество примесей. Это был настоящий каолин, из которого мог бы получиться отменный фарфор.

На глубине около ста двадцати футов все чаще стали попадаться крупные обломки гранитов. Было решено дойти до двухсот футов, однако, как сейчас помню, на ста девяноста двух бур уперся в какую-то чрезвычайно твердую преграду, оказавшуюся непосильной для стальной головки. Ферьянци распорядился установить на буре алмазную коронку, которая способна прорезать любые породы на Земле. Как же мы были поражены, столкнувшись с тем, что, работая алмазом, бур еле-еле мог продвигаться вниз лишь с совершенно ничтожной скоростью.

Прошло Бог знает сколько времени, прежде чем бур быстро пошел вниз, а спустя несколько минут установка выбросила на поверхность вместе с бурильным шлаком камень шарообразной формы из какой-то черной, весьма тяжелой горной породы с цветными переливами в сине-зеленых тонах. Мы бросились к нему и обступили плотным кольцом. Никто не имел никакого представления о том, что это за камень, и только Леннокс с сомнением пробурчал что-то насчет его сходства с лабрадоритом. Я тоже сначала склонялся к этому предположению, но как, состоя в основном из лабрадора [14], эта порода в данном случае могла столь долго противостоять алмазу — самому твердому минералу на этой планете? Да и отсутствие формы у обломков породы, которая всегда определяется свойствами составляющих его кристаллов, вызывало недоумение.

Шар, похоже, был поврежден буром. Двое рабочих, которые по поручению Леннокса стали убирать его в специальный пакет для геологических образцов, управлялись к камнем очень неловко, он упал на землю и по трещинам распался на куски.

Ничто в мире не поможет мне забыть последующие события, хотя именно этого я больше всего желаю и буду желать до самой смерти. Каждую ночь мне снится эта сцена, ставшая началом самого чудовищного кошмара, свидетелем и участником которого я когда-либо становился. Из-под осколков разбившегося шара, оказавшегося полым, медленно поднялось вверх призрачное облачко то ли фиолетового, то ли лилового газа. Его было не много — не больше полусотни кубических дюймов — но вид лилового облака словно заворожил нас. Потрясал не странный цвет газа — теоретически он мог быть результатом особой химической реакции взаимодействия какого-то вещества с воздухом. Как зачарованные, мы смотрели на двигающийся туман — двигающийся, несмотря на полное отсутствие в атмосфере и намека на ветер! Траектория его перемещений была сложной, прихотливой и заставляла предполагать в ней проявление какой-то целенаправленной воли. Но нет, в это было невозможно поверить, это казалось верхом абсурда… Воля у газа?..

Пропорхнув над нашими головами (при этом находившиеся ближе всего к загадочному облаку люди в испуге шарахнулись от него в сторону), туман прижался к земле, а затем скользнул под днище повозки, в которой сегодня утром нам доставили из Феннера продовольствие. Все попытки обнаружить его оказались безуспешными, что привело профессора Леннокса в отчаяние. Он полагал, что мы безвозвратно упустили уникальное явление, имеющее колоссальное значение для мировой науки и — надо думать — для его дальнейшей карьеры. Увы, отчасти он оказался неправ.

III.

Остаток рабочего дня прошел достаточно спокойно, и к вечеру лиловое облако перестало быть основной темой разговоров, продолжая будоражить только Леннокса и его институтских коллег. Я также отказался от попыток как-то объяснить этот феномен, понимая их бесполезность, да и Иштвану по этому поводу не приходило в голову ничего путного. Наступили сумерки, и я со своим венгерским другом присоединился к обществу любителей провести время за игрой в бридж. Но едва мы взяли в руки карты, как в нашу палатку ворвался запыхавшийся деревенский мальчишка и заплетающимся от усталости языком принялся излагать совершенно непонятные вещи. С трудом мы сумели разобрать что-то вроде: «Дом сошел с ума… с ним творится ужасное… ради Бога, помогите!..». Я тогда предположил, что паренек имеет в виду внезапное безумие жителей какого-то дома, а один из техников грубовато заметил, что у самого мальчика, должно быть, не в порядке с головой.

Тем не менее, уклоняться от необходимости хотя бы посмотреть на этот «страшный» дом было бы неэтично, поэтому мы с Иштваном быстро облачились в уличную одежду и, ведомые юным феннерцем, отправились по широкой колее, проделанной в пойменном лугу колесами многочисленных повозок. По пути нам попались мистер Барт с доктором Ленноксом и его помощниками, которые неохотно приняли наше предложение посетить Феннер. «Что ж, по крайней мере, мы совершим неплохой вечерний моцион», — сказал я, и не слишком торопливо, как нас ни подгонял деревенский мальчик, мы зашагали навстречу ожидаемому забавному приключению.

Часов около десяти мы достигли Феннера и уже на окраине поселка столкнулись с толпой вооруженных чем попало фермеров. Благодаря большому количеству охотничьих ружей, топоров и вил они выглядели достаточно грозно, но при ближайшем рассмотрении оказались панически напуганными и вряд ли могли бы дать отпор хоть одному решительно настроенному преступнику. Однако обычное уверенное настроение Мозеса Барта и его решительные расспросы несколько успокоили их. После того, как самые крепкие феннерцы пришли в себя, они осторожно отвели нас на противоположную сторону деревни, где находился вызывающий у них непреодолимый страх дом. Вперед выдвинулся фермер по имени Асаф Хартли, которому принадлежало упомянутое здание. По его словам, это был примыкающий к хлеву большой сарай, где по ночам стояла та самая повозка, на которую обратил свое внимание (если можно так выразиться) вырвавшийся из каменной глобулы лиловый туман. Чем ближе мы подходили к сараю Хартли, тем отчетливее доносился странный звук, чуть позже распознанный нами как жалобный стон какого-то большого животного. На наши расспросы Асаф нес недостойную даже такого мужлана околесицу, и нам пришлось отложить все выводы до собственного знакомства с «взбесившимся» сараем. Еще несколько десятков ярдов… вот показалось нечто, напоминающее хозяйственную постройку… Пресвятая Дева Мария!..

В первую секунду, увидев напугавший феннерцев сарай, мне даже пока-залось, что здесь имеет место какая-то мистификация, розыгрыш или, в конце концов, недоразумение. Ибо представшее перед нами явление никак не могло возникнуть под воздействием каких-либо природных процессов, и поначалу мозг принял самую простую и рациональную интерпретацию этого артефакта, посчитав его делом рук человеческих. Но более пристальный взгляд полностью разрушил это объяснение, зиждившееся на спасительном здравом смысле. Ка-кая сила оказалась способна сотворить это с обыкновенным сараем?

Постройка была сложена из толстых вязовых бревен, срубленных, вероятно, еще дедом Асафа, а то и раньше. Стволам могучих кряжистых деревьев по всем законам нашей природы уже давно пристало высохнуть и обратиться в куски мертвой массы безо всякого права на рост и воспроизводство. Но они… рассудок отказывался воспринять это… это страшное святотатство, абсолютное надругательство над естеством… Они были покрыты ветками с омерзительно сочными листьями странного сине-зеленого цвета. Осторожно подобравшись ближе, мы заметили на новоявленных побегах пухлые почки, в которых светилось какое-то лиловое сияние. Из оснований бревен спускались вниз корневые отростки, многие из которых уже успели достичь земли и углубиться в почву.

Но не это было самым поразительным. Более всего потрясало то, что свежие ростки ветвей вязов быстро двигались, демонстрируя при этом удивительную гибкость и, как это ни странно звучит, целеустремленность. Они плотно обвили стволы и ветки растущих поблизости деревьев и кустарников, а стелющиеся по земле побеги вязов–монстров, в свою очередь, буквально облепили молодую траву. И все растения, что попали в смертельные объятия проклятых тварей, уже пожухли и зачахли. На наших глазах поникли и увяли еще несколько минут назад живые и цветущие растительные организмы со всеми их ветвями, стеблями и листьями. А ужасные ожившие трупы вязов все более наполнялись новой силой, продолжая разрастаться в стороны и вверх к еще нетронутым хранилищам жизненной энергии.

Молча мы созерцали это гнусное чудо, будучи не в состоянии ни пошевелиться, ни открыть рот, ни закрыть глаза, чтобы хоть на мгновение отрешиться от свершающегося перед нами кошмара. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем я смог восстановить над собой контроль и громким возгласом привести в чувство своих спутников. Посовещавшись, мы разделились на две группы: одной предстояло осмотреть сарай и хлев по внешнему периметру, а другая (под моим началом) должна была попытаться войти в здание и ознакомиться с тем, что происходит внутри.

Не менее десяти минут я стоял перед позеленевшей дверью, собираясь с духом, пока, наконец, длинной толстой палкой не разбил ее на части. В сарае царила темнота, и мне пришлось взять поданную кем-то из фермеров лампу, дабы разглядеть то, что скрывалось в помещении. Сзади с неведомо откуда взявшимся топором стоял Ферьянци, а чуть поодаль раздавалось взволнованное дыхание группы крестьян. Мы медленно скользили взорами по пространству сарая и не переставали ужасаться отвратительным видам оживших деревянных предметов. Центральное место занимала полностью покрывшаяся зеленью по-возка (вроде бы из бука), а вокруг торчали колосья проросшей соломы (кстати, годичной давности). Правда, они казались не столь могучими, как составляющие стены сарая бревна. Уже способный делать на основании первичных наблюдений кое-какие выводы, я понял причину этого — внутри самого сарая почти не было никаких живых существ, за счет которых эти твари каким-то, пока неясным, образом питались. Однако при появлении людей вялые существа заметно активизировались и стали судорожно продвигаться в нашу сторону, вынудив нас вести себя очень осторожно.

В этот момент мы услышали слабые звуки, доносившиеся из смежного с сараем хлева, куда отсюда вел проход. Тщательно обходя дьявольские создания, я прокрался к проему в стене и взглянул на источник тихого звука. Боже, я никогда не забуду то умоляющее выражение в глазах лежащей на полу измученной коровы, обвитой стеблями дотоле служившего ей пищей сена! При довольно тусклом свете я не мог толком понять, что именно делают со своей жертвой эти псевдорастения, но ее изможденный вид позволял предполагать самое худшее. Присоединившиеся ко мне Иштван и фермеры с жалостью смотрели на несчастное животное, которому, очевидно, уже ничего не смогло бы помочь. Дюжий крестьянин по имени Том одним ударом топора оборвал его страдания, но агрессивные существа тут же проявили к нам опасный интерес. Один из колосьев стремительно потянулся в мою сторону, я услышал крик: «Берегитесь, сэр!», после чего сильный удар по затылку сбил меня с ног прямо в гущу жутких тварей (позже выяснилось, что один из фермеров с помощью большой дубины хотел спасти меня от нападения растений–монстров и несколько переусердствовал в этом деле). Кажется, я даже не почувствовал особой боли, поскольку меня в этой ситуации гораздо больше занимали жадные прикосновения хищных побегов, касавшихся моего лица, шеи, рук и пытавшихся проникнуть под одежду. Они так густо обсыпали меня, что, полагаю, если бы Ферьянци не вытащил меня за ноги из губительных лап чудовищ, живым бы я оттуда уже не выбрался.

Покинув хлев и сарай, мы встретились со второй группой, сообщившей, что этот комплекс построек и окружающие его на расстоянии до пяти ярдов деревья и трава полностью поражены странным явлением. Вызванные на помощь жители деревни в спешном порядке на корню вырвали все растения вокруг проклятого здания в радиусе тридцати ярдов, и у нас появилась надежда на то, что зараза, может быть, дальше не распространится. Фермеры были преисполнены решимости сжечь рассадник таинственной угрозы, дабы раз и навсегда покончить с этой опасностью, но профессор Леннокс яростно воспротивился этому, заявив, что не позволит уничтожить важное научное открытие, способное совершить переворот в биологии и других отраслях знаний. В итоге Барт путем напористого давления и посулов выкупил у Асафа Хартли зловещую постройку за две сотни долларов (как вы понимаете, для здешних мест это целое состояние) и выставил возле нее часовых из своих рабочих. Что до меня, то я никак не мог оправиться от шока, полученного в хлеву, и не участвовал в обсуждении планов изучения лежащего за пределами самой безумной фантастики феномена.

IV.

Возвратившись в лагерь, я немедленно повалился на свою койку, однако очень долго не мог уснуть из-за сильных головных болей, вероятно, являвших-ся следствием сотрясения мозга. Дабы облегчить мои страдания, обслуживавший нашу базу врач дал мне какие-то лекарства, благодаря которым я, наконец, погрузился в тупое забытье. Оно периодически сменялось ужасными сновидениями, в которых обязательно фигурировал жуткий лиловый газ, чье появление было сопряжено с самыми ужасными событиями. Такой сон не приносил особого успокоения, и я был даже рад, когда почувствовал, как кто-то энергично дергает меня за руку. Затем я услышал голос Ферьянци, почти кричавшего: «Ради всего святого, просыпайся! Ну же, вставай, черт тебя побери!», и с этими словами он принялся вытаскивать меня из-под одеяла.

— Что случилось, Иштван? — пробормотал я, смотря на часы и пытаясь собраться с мыслями. Оказалось, что было уже за полдень.

— Выходи, сам увидишь. Я даже не знаю, как тебе объяснить. Кажется, никто в лагере ничего не понимает, и можно быть абсолютно уверенным только в одном — пора срочно покидать это место!

Оказавшись на улице, я обнаружил, что убежденность венгра имеет под собой существенные основания — лагерь почти опустел, и оставшиеся люди, чье количество можно было пересчитать по пальцам двух рук, явно намеревались последовать примеру своих более шустрых коллег. Пока мы обходили палатки в поисках кого-либо из руководства, Иштван изложил мне всю известную ему информацию. Итак, ранним утром из Феннера прибыл гонец, который имел конфиденциальную беседу с Бартом и профессором Ленноксом. Содержание беседы оставалось неизвестным, но было очевидно, что случилось нечто экстраординарное, ибо впоследствии Барт пребывал в явной растерянности, а Леннокс — и вовсе в полнейшем смятении. Около семи часов профессор уехал в Милфорд, чтобы подать телеграмму в Бостон, а наш начальник в сопровождении нескольких человек из своей охраны отправился в Феннер.

Поскольку Леннокс до сих пор не вернулся, по лагерю упорно циркулировали разговоры о том, что он попросту сбежал; впрочем, никто его не осуждал. Напротив, пример профессора оказался заразительным, и большинство техников, рабочих и прочих сотрудников нашей фирмы спешно, используя все доступные транспортные средства или пешком, убыло в город. «Похоже, в Феннере случилось что-то из ряда вон выходящее», — сказал мне один работник и указал в сторону деревни, где виднелись два или три столба дыма (к моменту моего пробуждения они все еще сохранялись и, по словам Ферьянци, даже увеличились), а также какое-то синеватое зарево.

Передо мной и Иштваном лежало два пути: поддавшись всеобщему возбуждению и испугу уходить в Милфорд и тем самым сохранить свои жизни, или направиться в Феннер, чтобы узнать, каково там положение. Мы понимали, что второй вариант практически наверняка связан со значительной опасностью, однако какое-то необъяснимое чувство толкало нас пойти за Бартом и его спутниками, которым, как и жителям деревни, возможно, угрожало что-то очень страшное. К сожалению, нам не удалось найти на территории базы никакого оружия, поэтому мы были вынуждены отправиться в Феннер с пустыми рука-ми, надеясь на то, что сможем обзавестись какой-то защитой в деревне.

По мере приближения к деревне, пристально всматриваясь во все более различимые клубы дыма, поднимающиеся над крышами Феннера, я заметил также загадочную, отдающую лиловым блеском мглу, медленно расстилающуюся по злосчастному селению. Вскоре мы увидели языки пламени, пожирающие множество жилых и хозяйственных построек Феннера, и задались вопросом, кто мог устроить столь сильный пожар? Спустя несколько минут, уже вплотную подойдя к некогда живой, а теперь превратившейся в пепел и золу изгороди, мы окончательно убедились в том, что огнем объяты почти все деревенские дома, а некоторые из них уже совсем выгорели или пока еще тихонько тлели. Местные жители пока не попадались нам на глаза, и мы порядком встревожились за их судьбу. Повсюду в воздухе присутствовали следы лилового газа, а там, где располагался сарай Хартли, из-за лилового тумана издалека уже почти ничего не было видно.

Лиловая мгла… Разум упорно отказывался признать тот, в общем-то, теперь уже вполне очевидный факт: именно о ней рассказывалось в «Летописях черных солнц» мрачного тамплиера Беренгария фон Лутца. На лице Иштвана отражались противоречивые эмоции, видимо, порожденные теми же мыслями, что и у меня. Деревня Феннер пала жертвой лилового тумана — деревня в смысле не ее обитателей, а построек, ибо, как мы теперь видели, практически каждое деревянное здание было окутано тонкой фантомной пеленой лилового цвета. Каждое изделие из дерева, солома — все, когда-то мертвое — ныне ожило и тянуло свои ужасные отростки, напоминающие щупальца, к тем несчастным созданиям, в которых еще теплилась жизнь. Но таковых уже оставалось очень мало. Напротив, можно было понять, что убитые реанимированными монстрами существа через какое-то время тоже оживали и превращались в гнусных вампиров, сразу начинающих охотиться на новых жертв. Наблюдая за происходящим вокруг, мы заметили, что подавляющее большинство добычи чудовищ составляли представители флоры — по той простой причине, что они не могли убежать от выродков, как поступили насекомые, птицы, животные и люди. Лишь изредка мне казалось, что я вижу в сплетениях стеблей восставших трупов растений тела мышей и всякой мелкой домашней живности. Как-то раз на нас свирепо набросился потрепанный мертвый гусь (я продолжаю настаивать на том, что все эти существа были мертвыми, сколь бы активными они сейчас не были), и мне пришлось палкой перебить ему шею. Правда, это его не слишком смутило, и он продолжал яростные попытки напасть, пока мы не втолкнули корчащееся тело гуся в огонь.

Какова бы ни была та лиловая тварь, что принесла с собой столько вреда, ее требовалось хорошенько изучить с целью определения методов борьбы с нею. Мы внимательно осматривали встречающиеся на пути уродливые сущности и через некоторое время столкнулись с удивительным явлением. На расту-щей во дворе одного из домов яблоне (точнее, на том, что когда-то было яблоней) мы приметили набухшие почки, вот-вот готовые распуститься. Ферьянци осторожно тронул одну из них, и ее оболочка лопнула, а вслед за тем в воздух взмыли многоцветные искры или капельки вроде пузырьков света (загадочно тусклого) — зеленые, желтые, огненно-алые, лазурные, а в основном — все те же лиловые. Они принялись носиться вверх и вниз, туда и сюда, вперед и назад, словно крохотные болотные огни. То замедляя, то ускоряя полет, каждая из них следовала своей собственной прихоти, и в совершенно асимметричной геометрии их движений мне почему-то чудились какие-то чужие принципы. В сияние беспорядочных, хаотических, буйных круговоротов блуждающих огоньков вплетались отблески многочисленных костров, в которых умирали новоявленные существа, и созерцаемая нами картина пугала своей ирреальностью, нелепостью, так дисгармонирующей с тем спокойным нормальным миром, что был так близок и одновременно уже бесконечно далек от нас.

Помельтешив вокруг наших с Ферьянци голов, искры вдруг выбросили за собой шлейфы лилового газа, который, кажется, стал подкрадываться к нам. До крайности напуганные, мы стремглав кинулись прочь, почти не разбирая дороги. Случай вывел нас прямо к сараю Хартли, который неожиданно вынырнул перед нами из-под покрова лилового морока. Взглянув на него, я окончательно понял, что законы Земли, Солнечной системы, всей нашей Вселенной больше не абсолютны, что они не касаются Неименуемого, пришедшего из Иного континуума, что Его власть лежит за гранью разумности и порядка нашего мира. И еще я понял, что, впустив Его сюда, я совершил самый страшный грех, коему нет и не может быть прощения…

— Mi ez ?! [15] — истерически выкрикнул Иштван. Новое потрясение на секунду заставило его вернуться к истокам — к родному языку, на котором он не говорил уже добрый десяток лет.

До сих пор затрудняюсь ответить на вопрос, результатом чего стало увиденное нами на месте сарая Хартли явление. То ли импульс новой жизни — то есть псевдожизни — заданный пришельцем в этой точке, был слишком силен, то ли он еще не научился правильным образом воссоздавать ожившие формы — так или иначе, сарай превратился в немыслимую монструозность, описать которую весьма затруднительно. Над крышей здания на высоту футов в сто поднялся ствол неимоверно уродливого дерева, кажется, отдаленно напоминающего вяз или бук и при этом совмещающего в себе черты всех окрестных деревьев, кустарников и трав. Их ветви, стебли, листья и соцветия усеяли поверхность ствола безо всякой системы. Кривые сучья, подобные когтям ужасного демона, простирались во все стороны на расстояние в два десятка ярдов, сросшись с прочими ожившими в округе растениями. Еще более отвратительным было то, что на некоторых ветках, словно приклеенные, торчали тушки каких-то птиц, которых уже было практически невозможно идентифицировать.

А верхушку сатанинского дерева увенчивала голова коровы (мне вспом-нилась сцена, как сопровождавший меня в хлеву фермер отрубил корове голову — мы-то наивно полагали, что после этого с ней больше не случится ничего ужасного), соединенная с… Господи Иисусе, даже по прошествии стольких лет меня мутит от этого воспоминания… с верхней частью человеческого тела, в свою очередь скрепленного тысячами ростков со стволом дерева. Чье это было тело, я, к счастью, точно не знаю.

Со своей огромной высоты голова чудовища уставилась на нас, а затем из ее пасти вырвался вопль, от которого мы, не раздумывая, со всех ног бросились бежать, куда глаза глядят. Глухой и низкий, он как будто бы исходил из очень глубокого колодца и явно не мог принадлежать ни одному земному существу. Боже милосердный, избавь меня от каждодневного отголоска этого вопля, что по сей день звучит в моем мозгу, раздирая его, словно раскаленными клещами.

Из-за застилающего все вокруг дыма и лилового тумана мы почти не видели, куда бежим, и тем неожиданнее стал сильный удар, пришедшийся по уже пострадавшей части моей головы. От второго такого насилия я моментально лишился чувств и, как подкошенный, рухнул на землю. Раздавшиеся почти одновременно ругательство Иштвана и шум падения свидетельствовали о том, что моего друга постигла та же участь.

V.

Голова еще продолжала раскалываться от невыносимой боли, но я уже начал потихоньку приходить в себя, и первым побуждением было удостовериться в том, что я нахожусь на безопасном расстоянии от любых оживших существ. Обнаружив, что чьими-то заботами мы с Ферьянци перенесены в центр большой выжженной пустоши, расположенной на довольно большом удалении от деревни, я немного успокоился, как вдруг с удивлением отметил, что мои руки и ноги крепко связаны, и я совсем не могу ими пошевелить. В таком же состоянии пребывал и венгр. Он тоже очнулся и теперь с бранью яростно дергался, тщетно пытаясь освободиться от уз. И тут в грудь мне уперся ствол ружья.

— Кто вы такие и что вы себе позволяете? — воскликнул я. — Мы граждане Соединенных Штатов и не нарушали никаких законов, вы не имеете права так обращаться с нами!

Мои слова были адресованы группе людей, судя по всему, местных жителей, вооруженных охотничьими винтовками и при этом разглядывающих нас с самым суровым выражением лиц. Я попеременно рассмотрел широкоплечего гиганта ростом шесть футов и восемь дюймов; составляющего ему полную противоположность по комплекции низкорослого субтильного человека интеллигентного вида (кажется, здешнего ветеринара); средних лет мужчину, чей нездоровый вид и торчащее из кармана горлышко бутылки полностью выдавали в нем приверженца Бахуса; а также юношу, еще почти мальчика, который, несмотря на показную строгость, взирал на нас скорее с любопытством, нежели с неприязнью. Все они были очень странно одеты — в их нарядах заметно преобладали резиновые или брезентовые предметы, в основном плащи, накидки и тому подобное. Занятное сообщество! Что они делают тут, и на каком, черт возьми, основании они присвоили себе недопустимые полномочия — держать нас, словно пленников? Эту мысль Ферьянци выразил вслух в еще более грубой форме.

— Вы ведь из добывающей компании? — спросил мужчина с бутылкой, и мы согласно кивнули, полагая, что это окажется поводом к нашему освобождению. — И у вас еще хватает наглости предъявлять к нам какие-то претензии? — внезапно сорвался он на крик, и я снова почувствовал страх перед этим субъектом, очевидно, порядком разгоряченным алкоголем.

— Успокойся, Эйб, — вмешался в разговор ветеринар. — Мы должны разобраться с ними по справедливости.

— О какой справедливости ты говоришь, Николас? Разве того, что мы видим вокруг, не достаточно для того, чтобы немедленно пристрелить их — виновников всех этих бед?

— Послушайте, — собравшись с духом, твердо начал я, — эти таинственные, пока необъяснимые происшествия, что имели место за последние сутки, вовсе не обусловлены действиями нашей компании, а являются лишь побочным эффектом, к которому мы напрямую не причастны…

— Побочным эффектом? Ах, ты… — Эйб в бешенстве бросился на меня с кулаками, и я уже было приготовился к худшему, но трое других феннерцев с трудом все-таки удержали его.

— Мне следовало бы извиниться перед вами и снять веревки, — заговорил ветеринар, чье имя — мистер Николас Марлоу — я только что вспомнил, — но дело в том, что я не питаю к вам ни малейшего доверия. Дело даже не в этом странном явлении — лиловом газе, что вы выпустили наружу. Я понимаю, что у вас не было злого умысла, когда вы пробурили глубокую скважину, освободив его, так пусть это деяние останется на вашей совести, вам за него отвечать перед Высшим Судией. Я хочу рассказать вам о другом.

Когда прошедшей ночью ужасные существа стали распространяться с невиданной силой, в деревне началась паника. Жители принялись срочно покидать свои дома, спасаясь от этого безумного кошмара. Все происходило так быстро, что большинство феннерцев не успело собрать даже самый нехитрый скарб, а многие уходили буквально в том, в чем спали. В домах остались деньги, ценности (хотя какие уж там великие ценности могут быть у фермеров), фамильные реликвии.

И тогда пришли ваши люди. Точно не знаю, сколько их было — возможно, две–три дюжины. Я не буду описывать, чем они здесь занимались, вы не маленькие дети и сами прекрасно понимаете, какие именно человеческие пороки вырвались наружу под покровом неведомого зла. Потом появился ваш начальник с охранниками. Мародеры убили их и кинули в сарай Хартли, уже превратившийся к тому времени в нечто чудовищное. Это было отвратительно. — Марлоу сделал небольшую паузу.

Мартин (он указал на мрачного великана) накануне уехал в Милфорд, чтобы купить лекарства для своей захворавшей жены. Во время торопливой эвакуации ей помогали ближайшие соседи Мартина — супружеская чета Эвансов. Видимо, они несколько замешкались и не успели скрыться до прихода мародеров. Вернувшись в Феннер, Мартин нашел их… короче говоря, мародеры искалечили беднягу Джошуа Эванса и надругались над женщинами, а затем…

Эта непонятная гадость прямо на глазах Мартина уже начала захватывать их тела. Поймете ли вы чувства человека, сжигающего жену и друзей, которых убили люди и которых вознамерилось оживить проклятое чудовище, пришедшее, в этом не может быть сомнения, не из нашего мира? И как нам доверять тем, кто работал с гнусными подонками бок о бок? Зачем вы пришли сюда?

Ферьянци молча посмотрел на меня, и я понял, о чем он думает — о том, как Барт однажды похвастался ничтожно маленькой суммой, за которую он нанял в мегаполисах Восточного побережья толпу чернорабочих–иммигрантов. Погнался за дешевизной…

— А вы зачем находитесь здесь? — внезапно спросил мой друг у наших стражей.

— Мы должны остановить это, — ответил Марлоу. В его голосе не было и тени патетического аффекта или страстных героических интонаций. И выражение глаз было таким же спокойным и серьезным. «Кем он себя возомнил, решив тягаться с поистине космическим ужасом? — подумал я. — Что это за армия: одержимый хлюпик, явно сошедший с ума фермер, алкоголик, чье сознание замутнено винными парами, да безответственный юнец? Впрочем, главное — как они собираются поступить с нами? В данной ситуации, когда право закона уступило место праву личного произвола, можно ожидать чего угодно, в зависимости от их настроения и отношения к нам. Надо бы держаться подальше от этих Эйба и Мартина, с их мозгами наверняка совсем плохо».

Раздумывая о том, что еще можно сделать для нашего спасения, мы с Иштваном были вынуждены лишь молча сидеть, в то время как феннерцы, похоже, обсуждали наши перспективы. Неожиданно налетел легкий порыв ветра, первый за сегодняшний день. Хотя в нем оказались частицы лилового морока, мы не придали этому особого значения — ведь вокруг все было стерильно вычищено огнем, полностью уничтожившим все потенциально опасные мертвые растения. Мы молча глазели на то, как газ мягко обволакивает нас, стелется по нам и словно прощупывает. Вдруг Ферьянци громко вскрикнул и принялся кататься по земле, поочередно требуя и умоляя развязать его или хотя бы снять одежду. Точно тем же занимался и я, причем, откровенно говоря, был, вопреки своим правилам, не очень сдержан в выражениях — слишком яркое впечатление произвели холодные прикосновения хищных отростков новых оживших трупов. Боже правый! Наша одежда — она же сделана из хлопка, шерсти или льна, а наша обувь изготовлена из кожи! Все наши наряды, включая нижнее белье, а также ботинки отчаянно шевелились и уже заметно поменяли свой внешний вид. Казалось, еще минута, и мое сердце просто не выдержит.

К счастью, феннерцы, видимо, уже сталкивались с такой угрозой, поскольку она не вызвала у них особого удивления. Они быстро раздели нас и незамедлительно отправили в огонь всю уже проявлявшую признаки агрессии отвратительную массу кишащих и извивающихся, как черви, волокон тканей и кусков кожи.

Мы с Ферьянци оказались в положении, которое почел приемлемым только первобытный дикарь. Однако моего друга это не смутило. Едва освободившись, мадьяр схватил опрометчиво положенный Мартином на землю железный прут. Он в совершенстве владел искусством фехтования, в том числе доставшимся ему в наследство от далеких предков–рыцарей тяжелым мечом, и спустя несколько секунд в наших руках уже оказались выбитые Ферьянци у опешивших феннерцев ружья, и наши силы с чересчур доверчивыми соперниками уравнялись.

Два ружейных ствола почти упирались нам в грудь, а мы, в свою очередь, твердо держали на прицеле своих противников. Сколько времени мы так простояли, я не берусь судить — вероятно, не очень много, хотя мне казалось, что прошел, по меньшей мере, час. Наконец, мистер Марлоу подошел к державшим винтовки Мартину и Эйбу и мягко отвел их стволы в сторону.

— Нам следует сотрудничать, — сказал он. — Пока мы ссоримся, эта штука продолжает реализовывать свои планы.

— Вы думаете, у нее есть какие-то планы? — откликнулся я, осторожно опуская свое ружье.

— Да. Я убежден в том, что она действует вполне целенаправленно и мотивированно. Нет ли у вас карты этого района?

Картографическое обеспечение горнодобывающих и строительных работ входило в мою компетенцию, поэтому я постоянно пользовался картой окрестностей Феннера, составленную в масштабе 100 ярдов на дюйм. И хотя сейчас ее у меня не было, я смог без особого труда по памяти нарисовать схему района на покрытой золой почве. Мистер Марлоу некоторое время внимательно знакомился с изображением территории, а Эйб великодушно подарил нам более или менее подходящие одеяния — брезентовые плащи и резиновые сапоги. Это был не лучший выход, учитывая, что брезент производится из льняной парусины, на которую накладывается специальное покрытие, а резина является продуктом переработки каучука. Но мы надеялись на то, что у существа не окажется достаточно сил, чтобы быстро захватить эти органические вещества, подвергшиеся мощной переработке. Ведь и наши одежды стали его «жертвами» только спустя довольно большой отрезок времени, в течение которого мы бродили по деревне, где воздух плотно пропитался лиловым газом. И та порция газа, что принес ветер, была лишь последней каплей в череде атак чудовища на волокна наших костюмов.

— Пока мы боролись с чудовищами, я обращал внимание на характер их передвижений, — заговорил Марлоу. — Я нанесу на схему основные площади, в которых оно проявлялось. Эта тварь распространяется путем проникновения в виде лилового газа внутрь мертвых органических объектов, которые потом как бы оживают и начинают захватывать настоящие живые существа. Затем новые погибшие создания тоже реанимируются и включаются в цепь нападений. Причем каждый оживший организм становится носителем особых шарообразных комочков, из которых по прошествии некоторого времени выделяются странные огоньки, позже выбрасывающие в воздух новый лиловый туман. Так оно размножается. Но если вокруг ожившей сущности некоторое время не оказывается полноценных живых организмов, эта тварь вскоре погибает и совершенно разлагается на неорганические вещества или отдельные химические элементы. Так что если нам удастся полностью изолировать зараженный участок, возможно, это отродье само собой сдохнет. Но против него действенны только две меры. Одна из них — огонь, хотя, к сожалению, абсолютной эту меру не назовешь, поскольку в золе сохраняется слишком много еще не вполне мертвой органики. Другим средством является известь — то, что осталось от давно умершей жизни. Пару часов назад мой племянник Саймон (это был еще не представленный нам юноша) указал мне на любопытное обстоятельство — стволы тех деревьев, что были недавно побелены известкой для защиты от грызунов, оказались целы! Тогда мы сконцентрировали рядом с собой все запасы извести, до которых нам удалось добраться, и принялись насыпать ограды вокруг самых опасных центров заразы. Правда, известь не убивает чудовищ, но, во всяком случае, отпугивает и резко отталкивает их. Бог весть, чем объясняется этот загадочный феномен — впрочем, как и все, связанное с лиловым туманом. Еще одним важным обстоятельством является следующее: лиловый газ не может долгое время находиться на открытом воздухе без внедрения в какую-либо мертвую органику. Он не способен самостоятельно преодолевать большие расстояния — максимум десять–пятнадцать ярдов, после чего его прибивает к земле. И если ему в течение определенного срока (час–два) не удается найти новую жертву, он бесследно исчезает. Понимаю, звучит нелепо, — признался Марлоу, — но это в самом деле так. От него вообще ничего не остается. Надеюсь, вы не станете напрасно мучить свои мозги вопросом, отчего это происходит? Ведь его невозможно понять — оно не отсюда…

Излагая эти сведения весьма деловитым тоном, что раскрывало в мистере Марлоу незаурядную личность с очень проницательным умом, он изобразил на схеме область распространения пришельца, и вскоре мы уже получили возможность анализировать полученную картину. И чем больше мы разглядывали это изображение, тем больше у меня рождалось ощущение, что распространение существа имеет какую-то систему. Это ощущение особенно усилилось после того, как Ферьянци кружком обвел источник этого кошмара — сарай Хартли. Еще один внимательный взгляд — и мне все стало ясно.

— Посмотрите, господа! — воскликнул я. — Область, охваченная странной чумой, напоминает, очевидно, большую стрелку, направленную от сарая Хартли к… к чему?

Марлоу еще некоторое время сосредоточенно взирал на схему, а потом сдавленным голосом ответил:

— К кладбищу.

VI.

К кладбищу! Не найдя достаточного количества жертв в Феннере, монстр двинулся на поиски ближайших мертвецов. Только сейчас я понял, почему жители Сент-Майкла заваливали могилы своих покойных толстыми доломитовыми и известняковыми плитами. Уж не знаю, как они догадались о том, что пришелец боится извести, вряд ли они могли знать, что каменные глобулы, в которых он прятался, были покрыты мощным слоем мергеля. Быть может, именно по причине опасения столкнуться с ненавистным для себя материалом чудовище не предпринимало попыток вылезти из своей плотной оболочки. Теперь оно свободно и рвется к незащищенным могилам феннерского кладбища. И что же нам следует предпринять, чтобы помешать ему, если, конечно, мы еще не опоздали?

Хотя мы и не имели ясного понимания того, зачем, собственно, существу нужны именно трупы людей, если вокруг находилось столько других видов добычи, анализ этого интересного вопроса было уместно оставить на более под-ходящий момент. Наша группа, за исключением Саймона, поспешно направилась к юдоли человеческой скорби, предварительно набрав несколько лопат и как можно больше горючих материалов. А самого младшего члена группы мы отправили в Милфорд, чтобы он вызвал полицию, пожарных и всех, кто мог бы помочь в борьбе с таинственной заразой. Мистер Марлоу тепло попрощался со своим племянником, и по его глазам я понял, что он не очень рассчитывает на удачу. Да, шансов было немного, слишком уж сомнительно выглядела наша способность побороть чудовищную способность лиловой твари оживлять мертвую органическую массу. Тем не менее, ветеринар сохранял хладнокровие и спокойно обсуждал детали предстоящих боевых действий.

Феннерское кладбище располагалось сравнительно не далеко от самой деревни. К нему вела неширокая дорожка, на которой мы не отмечали ничего, что хоть как-то могло бы свидетельствовать о том, что здесь побывала зловещая лиловая мгла или ее чудовищные вестники. Близился вечер, но в безоблачном небе по-прежнему ярко светило Солнце, воздух был тих и недвижен, а мы молча шагали по пыльной дороге, погруженные в собственные думы. Я уже не помню, о чем я тогда размышлял. Сомневаюсь, что в тот момент меня посещали какие-то важные идеи. Я не старался осмыслить пройденный жизненный путь, постигнуть цель своего существования, осмыслить свое «я». Тому, что ждало нас впереди, не было до этого никакого дела. И я вдруг ощутил, как, несмотря на то, что Солнце щедро заливало окружающий мир своими теплыми, ласковыми лучами, на меня с ледяной ненавистью взглянули вращающиеся в чужих сферах звезды, на которых жили Те, неведомые… Как часто, особенно в романтические мгновения, мы полагаем, что эти звезды сияют для нас и наших близких. Но кто знает, для кого в действительности предназначен их призрачный свет?..

Примерно через час мы достигли кладбищенской ограды и принялись настороженно рассматривать унылый пейзаж внутри железного забора. Каменные кресты, надгробные плиты с выбитыми именами, памятники с всякими фигурами, венки, цветы — в общем, все характерные атрибуты любого кладбища. И по-прежнему никаких следов пришельца. Наученные горьким опытом, мы не расслаблялись, дабы не подвергнуться внезапному нападению. Прошло еще какое-то время, прежде чем мы доверились успокаивающей тишине. Покрывающая могилы трава, местами растущие кустарники и деревья — все растения были в полном порядке. Тогда мы зашли на территорию кладбища и, еще раз обговорив подробности запланированной акции, взялись за дело.

У меня вряд ли получится пощадить читательские нервы. Я понимаю, что наши планы со стороны могут показаться кощунственными и безобразными. Но если бы читающие эти строки люди, с возмущением осуждающие наше решение эксгумировать захороненные останки и сжечь их, видели, во что это превращает мертвые организмы, то многие переменили бы свое категорическое мнение, вероятно, на прямо противоположное. Да, говоря без обиняков, мы собирались выкопать всех мертвецов и предать их огню, чтобы они уже никогда не возродились в новой — кошмарной — форме.

Трудясь на поприще, которое иногда сопряжено с обнаружением во время раскопок человеческих останков, я был немного осведомлен о процессе гниения. На его скорость оказывает влияние множество факторов — температура, влажность, свойства почвы. Чем прочнее сделан гроб, и чем герметичнее он закрыт, тем медленнее идет разрушение трупа. В крупнозернистой почве гниение происходит скорее, чем в мелкозернистой, а в той, в свою очередь, быстрее, нежели в глинистой (вспомнив это обстоятельство, а также то, что в районе Феннера преобладают именно глинистые почвы, я ощутил некоторое беспокойство). Чрезмерная влажность или сухость тоже замедляют разложение. В глубокой могиле гниение происходит не столь быстрыми темпами, как в поверхностной. В среднем считается, что человеческое тело распадается за семь–восемь лет, но иногда какие-либо условия тормозят разрушительные поздние трупные явления (именно так это называется на языке судебной медицины).

Свежих могил было немного — за последний год в деревне умерло всего трое. Все они находились в баптистском секторе кладбища, который по жребию достался Марлоу, Эйбу и Мартину. Мы с Иштваном получили епископальный участок, где самое позднее захоронение произошло четыре года назад. Это была могила женщины, судя по датам жизни и смерти, довольно молодой. Взяв в руки лопаты, мы принялись молча выкапывать гроб.
Это оказалось гораздо тяжелее, чем мы полагали, так как гроб был покрыт очень толстым слоем мокрой глины огромного веса. Грунтовые воды подходили довольно близко к поверхности, и показавшиеся на глубине около семи футов гнилые остатки деревянного ящика буквально плавали в жидкой грязи. Сняв обломки развалившейся крышки, мы ахнули от изумления.

Боже мой! Прошло четыре года, а она лежала, совершенно нетронутая тленом! Казалось, тело женщины словно вылеплено из воска сероватого или серовато-зеленого цвета. При этом структура внешних органов сохранилась в точности вплоть до мельчайших подробностей рельефа кожи.

Вначале мы с Ферьянци чуть не отдали Богу душу, столкнувшись с таким чудом, но по здравом размышлении я сообразил, что в данном случае имеет место не столь уж редкое явление — своеобразное превращение трупа, которое получило название жировоск или трупный воск. Так бывает, если тело зарыто в очень влажной плотной почве; жировоск является очень надежным консервантом, он не поддается гниению и сохраняется неопределенно долго.

Мой друг вылез из ямы, чтобы взять керосин, а я ждал его внизу. Честно говоря, мне было жаль эту женщину, умершую в столь молодом возрасте. Если бы не неприятный цвет кожи, она выглядела бы даже симпатичной, хотя я понимаю, что такое мнение отдает некрофилией. Отчего она умерла? Что ж, скоро от нее ничего не останется, и на этот вопрос уже невозможно будет дать ответ. Пока я думал об этом, вернулся Иштван и протянул мне канистру. Я потянулся за ней, и в этот момент что-то схватило меня за ногу и рывком опрокинуло навзничь.

Едва ли я мог бы предположить, что мои голосовые связки способны из-дать столь пронзительный визг, который я испустил, когда, лежа в грязи, увидел приближающееся лицо… нет, не лицо — морду с пустыми глазницами. Только теперь я заметил, что нижняя часть гробовых досок уже активно про-растает свежими побегами, а лежавшая на них мертвая женщина поднимается и клацает ужасными челюстями… Эту пасть я не забуду никогда.

Уже в который раз Иштван вовремя пришел мне на выручку. Диким воплем он привлек внимание остальных членов нашей группы, и те моментально подбежали к могиле, в которой я находился en tête-à-tête [16] с уже не вызывавшей у меня положительных эмоций дамой. Ее зубы уже почти касались моего горла (я был парализован страхом и не мог сопротивляться), когда Мартин ударом лопаты разрубил страшилищу голову. Одновременно Ферьянци неожиданно для меня выстрелил куда-то в сторону, хотя я пока не понимал, зачем. Верхняя половина мерзкой головы упала к моим ногам, и по излившемуся на мой плащ содержимому черепной коробки я понял, чтó послужило причиной смерти несчастной леди. Законсервированные остатки мозга являли собой ужасную картину — основную его часть занимала злокачественная опухоль. Лишь небольшая доля мозговой ткани не была поражена ей, но…

То, что разыгрывалось на наших глазах в эти минуты, наконец, позволило установить, зачем пришелец так упорно стремился к человеческим телам. Здоровые участки мозга женщины быстро увеличивались в объеме, и немного времени спустя мы уже взирали на практически полноценный мозг, который медленно влезал (именно влезал, причем совершенно самостоятельно) в уже отросший череп уродливой твари.

Когда мои друзья вытащили меня из могилы, Иштван указал мне на узкое отверстие в земле на уровне гроба, возле которого валялись постепенно оживающие ошметки трупа крота, разбросанные попавшей в него пулей. Он оживал уже во второй раз, поскольку, как можно было догадаться, именно это существо, видимо, еще в деревне зараженное пришельцем, проникло сюда по подземному пути и оживило мертвую женщину. Эйб мощным движением отправил целое ведро извести в этот лаз, чтобы маленький выродок не смог сбежать по нему обратно. Мартин с Иштваном облили могилу керосином и маслом, и тут возникла заминка с огнем. Оказалось, что все спички остались в тех одеждах, что мы так торопливо спалили на берегу Мискуоша. Пока они соображали, что делать, уже почти сформировавшее свою структуру человекообразное существо повернуло в нашу сторону морду и низким голосом, от которого в жилах застыла кровь, протянуло что-то вроде: «ИИИЙЙОООГГХХХЕЭЭЭ…. СССОТТООТТТХХХЕЭЭЭ!..» [17]

Мы восприняли эти звуки как полную абракадабру, не имеющую никако-го смысла, хотя в глубине души я храню смутное подозрение, что это не так. Ферьянци выстрелил в растекшиеся по дну могилы лужи горючего, и вспыхнувшее пламя поглотило шевелящихся в яме тварей. По поверхности женского трупа быстро потекли сначала капли, а потом струи воска, что сопровождалось распространением в воздухе невыносимого зловония, от которого мы едва не задохнулись. Затем мертвец издал новый душераздирающий вопль, после чего уже лишь треск огня нарушал воцарившуюся гнетущую тишину.

Итак, многое в доселе непонятных мотивах поведения пришельца стало ясно. Ему нужны человеческие разумы — бездушные, тупые, однородные — и он с успехом создает их из попадающихся частиц мертвых мозгов, сколь бы малый размер они не имели. Как он их оживляет — это другой вопрос, который, по моему убеждению, является неразрешимым. Так или иначе, нам следовало с еще большей энергией направить свои усилия на кремацию всех остальных трупов или того, что от них осталось за много лет. Доверять разрушительной работе времени мы уже не могли — Существо с успехом показало, что способно обманывать нашу природу. И как ни устали мы за много часов тяжелейшей работы, без единого вздоха мы вновь взялись за лопаты и вонзили их в землю, скрывающую, быть может, еще что-то очень ужасное.

Не имеет особого смысла подробно пересказывать дальнейшее. Хотя нам еще довелось столкнуться с оживающими мертвецами, но они в большинстве своем находились на столь далекой стадии разложения, что у пришельца не хватило времени на то, чтобы сотворить из них что-то существенное. Мы откапывали и сжигали, сжигали и засыпали известью, потом откапывали новые тела и так много раз…

К утру мы завершили свою чудовищную работу и в изнеможении рухнули на землю. Я так устал, что даже почти не испытал никаких чувств, когда в отдалении послышались чьи-то голоса. Кажется, вся моя эмоциональная сфера исчерпалась за сегодняшний день, и легкий страх перед новым восставшим злом сменился столь же незначительной радостью, когда я увидел, что это были полицейские и вооруженные люди из гражданского населения Милфорда. С ними был также ревизор, посланный из все-таки получившего телеграмму Леннокса бостонского офиса моей компании для того, чтобы разобраться в ситуации. Забравшись в повозку, в которой нас должны были отвезти в Милфорд, я моментально погрузился в спасительный сон.

С трудом проснувшись уже на следующий день, я обнаружил, что нахожусь в чьем-то уютном доме, как потом выяснилось, принадлежавшем сестре мистера Марлоу. Иштван был уже на ногах, и, едва завидев меня, стал рассказывать последние новости. Полицейские и ополченцы, что встретили нас на кладбище, задержались так долго потому, что потратили немало времени на арест мародерствовавших рабочих. Наше сообщение о лиловом газе — чужеродной живой субстанции — оказалось для них откровением, поскольку к моменту их прихода в Феннер его там уже не осталось. Пожар и саморазложение уничтожили реанимированных растений, и теперь деревню покрывали горы золы, пепла и оставшихся после распада оживших трупов странных минеральных веществ. А лиловый морок исчез, сделав это, по своему обыкновению, в весьма таинственной манере, словно его никогда и не существовало.

Позже, вернувшись на место бурения, мы предприняли кое-какие меры предосторожности. Под нашим руководством присланные из Бостона рабочие и милфордские добровольцы залили образовавшуюся в грунте узкую глубокую полость двумя дюжинами стогаллонных бочек цемента, а сверху добавили жидкого асфальта. Невольно сыгравший зловещую роль бур и поныне валяется там, как знак опасности.

И никому не известно, хранятся ли еще в феннерских глинах другие таящие непостижимый ужас шары.

VII.

Что это было — по этому вопросу мы с Ферьянци провели множество часов в заинтересованных обсуждениях и спорах. Возможно, в Феннер загадочные глобулы, в которых прятался лиловый ужас, принес ледник, пришедший с далекого севера (допустим, из легендарной Гипербореи или еще более древней страны Ломар). Но откуда он взялся изначально? Иштван считал, что, поскольку лабрадорит (Ферьянци настаивал на том, что мы имели дело с его ранее не открытой разновидностью, но я думаю, что он заблуждался) является полнокристаллической магматической горной породой, можно предположить, что когда-то, миллиарды лет назад, эти шары выкинуло во время извержения вулкана на поверхность Земли из ее неизведанных недр, еще хранивших тесную родственную связь с непознанным Космосом. Может, их забросило каким-то путешествующим по межзвездным пустыням телом на нашу планету в те седые древние времена, когда у Земли еще не было защитного покрова атмосферы. А эти хранящие чудовище полые камни вообще сформировались в другом мире, что и объясняет их странный характер.

Новое представление о случившемся родилось позже. Я стал часто бывать у в гостях у Иштвана, беседовать с его пожилыми родителями — типичными мадьярами, неспешными, добродушными, рассудительными. Они никогда не теряли ментальной связи с родиной, и их стараниями в жилище Ферьянци всегда присутствовали элементы своеобразного колорита славной дунайской страны. Однако особенно сильно меня заинтриговали не оригинальные предметы венгерской национальной культуры, а привезенное семьей Ферьянци наследие прадеда Иштвана по материнской линии, трансильванского барона Тамаша Бадаи. В гостиной комнате висел огромный, высотой во всю стену, портрет барона, с которого сурово взирал пышноусый мадьярский аристократ, чьи черты и выражение лица заставили меня вспомнить о герое сравнительно недавно нашумевшего романа английского писателя Стокера «Граф Дракула» [18]. Стоит ли говорить, что биография предка Иштвана была полна загадочными и подозрительными фактами и слухами.

Однажды Ферьянци привел меня на чердак своего дома и продемонстрировал внушительную стопку запыленных фолиантов, некоторые из которых были сильно проедены жуками, а другие и вовсе почти рассыпались от ветхости. Как оказалось, главным увлечением барона Бадаи было собирание всевоз-можных зловещих книг, большинство из которых находилось под строжайшим запретом всех освященных церквей. И вот тогда-то я впервые взял в руки ужасные «Летописи черных солнц», вышедшие из-под пера имеющего мрачную славу тамплиера Беренгария фон Лутца. Там же посреди всякой рухляди валял-ся латинский перевод не менее кощунственного «Свитка Наафранха», написан-ного распознавшим задолго до европейских ученых тайну древнеегипетской письменности персом Ширханом Лоди. И еще много других хранилищ знаний, которые обычные современные люди ни во что не ценят, хотя стоимость их для понимающих — весь мир.

Вооружившись объемистыми словарями и основательно перетряхнув собственную память, в глубине которой завалялись остатки школьных и университетских уроков латыни, мы долгими вечерами корпели над трудом фон Лутца. Должно заметить, что его книгу отличает странное смешение двух стилей — местами храмовник словно бы упивался какой-то злобной радостью, рассказывая о в высшей степени непонятных и отталкивающих предметах, и тогда казалось, что сам дьявол водил его рукой — от красочных описаний веяло нечестивым талантом, даровать который мог только обитатель Коцита [19]. Другие страницы несли печать богобоязненности и страха перед их содержанием; при этом фон Лутц мастерски использовал досаждавшую нам манеру говорить намеками и недомолвками.

Более всего нас поразила глава «De rebus praeterveteris et phenomena monstruosus tenebrarum», что значит «О давнем прошлом и ужасных явлениях мрака». В ней повествовалось о разных уродливых тварях, возникших и живших в различных мирах, в том числе на Земле, в невообразимо древние времена. Часть из них была земного генезиса, иные якобы прибыли на нашу планету из космической бездны, причем происхождение некоторых, похоже, вообще не имело четких пространственных координат и не было привязано ни к какой эпохе. Большинство монстров определялось фон Лутцем при помощи сравнений и аналогий со вполне реальными или известными мифологическими созданиями или, что встречалось особенно часто, с использованием комбинаций их отдельных элементов. Читать это было неприятно по эстетическим причинам, но возникающие благодаря подробному описанию яркие образы, которые рождались в нашем воображении, выглядели до того нелепо и неправдоподобно, что практически не оставляли в эмоциональной сфере никакого следа. Но изредка попадавшиеся неясные упоминания о каких-то смутных сущностях, которых нельзя было ухватить, представить, проанализировать и понять, вызывали в душе тревогу и желание немедленно забыть все полученные про них сведения, грозящие лишить покоя.

И вот, дойдя почти до конца этой главы «Летописей», мы наткнулись на раздел, заставивший нас буквально впиться глазами в текст. Речь шла об одном из самых загадочных феноменов, о котором сам тамплиер, похоже, то ли почти ничего не знал, то ли тщательно скрывал свое знание под покровом пространных рассуждений. Характеризуя это явление, он употреблял слово «туман», причем в странном на взгляд непосвященных сочетании c эпитетом «лиловый». Но нам не пришлось ломать голову над тем, что он имеет в виду, рассказывая о рождении лиловым туманом неких ignes fatui [20].

Неужели скрывающие чудовищный газ глобулы оставили владевшие в незапамятные эпохи Землей, если верить фон Лутцу, твари из чужих Вселенных? До конца жизни в наши сознания впечатался тот страх, что исходил от тех страниц «Летописей черных солнц», на которых мрачный тамплиер поведал об алхимике по имени Раймундус Сильванус. В его лаборатории из отдельных частей человеческих организмов появлялись человекоподобные существа (фон Лутц не решился назвать их людьми, объясняя это тем, что у них не было души), описание которых напомнило мне Голема. По словам фон Лутца, в 1102 году этого чернокнижника сожгли в Лионе вместе со всеми его богохульными книгами, а дьявольских созданий перебили отважные монахи. Стало быть, творимые Сильванусом процедуры являлись каким-то отголоском его осведомленности о лиловой мгле, способной творить тело по любому его маленькому элементу.

И я окончательно понял, что есть вопросы, на которые нельзя дать ответ, когла прочел нижеследующие строки «Летописей»:

«Никому не ведомо, где и когда Оно зародилось, и даже самые выдающиеся мудрецы были способны сказать о Нем не более того, что Оно могло появиться только оттуда, где все не так, как в нашем мире. Бесплотное, аморфное, чужое — думает ли Оно? Чувствует ли Оно? Никто не в силах понять Его, ибо Оно находится по ту сторону безумия и разума, страданий и наслаждений, греха и праведности.

Чего хочет посланец из сферы Немыслимого? Быть может, той величайшее, дарованной нам Господом Богом ценности, которой Оно — нечестивая тварь из царства Безумного Хаоса — лишено?

Да убоится тот, чьим злым роком станет созерцание Его ужасных отродий — лиловой мглы и бестиарных мутных огней! Ибо они отнимают жизненную силу у тех, кто есть и бодрствует, и дают тем, кто распался и ушел в сон небытия. Подобное питается подобным; мертвец восстанет из своей могилы и взалкает своего живого брата; трупные пятна расползутся повсюду и охватят все, что растет и дышит. Из части Оно воссоздаст целое, и из тлена поднимутся Его преданные слуги. Кто остановит ненасытную цепь зла, кому дано развеять лиловый морок и погасить нечестивые искры?..»

Каждый день я вспоминаю те слова, которыми мрачный тамплиер Беренгарий фон Лутц закончил эту главу своих чудовищных «Летописей черных солнц»: «Когда умрет нечто сущее, то будет ли оно опять жить?»

  1. по шкале Цельсия — около 38 градусов (здесь и далее температура указана по шкале Фаренгейта)
  2. по шкале Цельсия — около 32 градусов
  3. 10 американских пинт — около 4.7 литров
  4. по шкале Цельсия — около 25 градусов
  5. высокий остроконечный декоративный фронтон, завершающий порталы и оконные проемы готических зданий. Поле вимперга обычно украшалось ажурной или рельефной резьбой, по краям он обрамлялся каменными деталями в виде причудливо изогнутых листьев, на вершине помещался крест в форме распускающегося цветка, обыкновенно расположенных у основания крыши главной башни готических храмов]
  6. продолговатая часть романских и готических соборов и церквей стиля Возрождения, имеющая форму католического креста, простирающаяся от главного входа до хоров и покрытая сводами
  7. поперечный неф
  8. то же, что неф. Французское слово «неф» (nef) произошло от латинского navis (корабль)
  9. подставки, наружные упорные арки готических соборов
  10. в переводе с варварской латыни  «Черный паук»
  11. по шкале Цельсия 18–21 градус
  12. Уильям Батлер Йитс (1865-1939) — ирландский поэт и драматург, вдохновитель культурного движения 1890-х гг. «Ирландское возрождение».
  13. сорт огнеупорного кирпича
  14. по шкале Мооса твердость алмаза 10, лабрадора — 6]
  15. что это (венг.)
  16. с глазу на глаз (франц.)
  17. возможно, речь идет о Йог-Сототе — проявлении Безумного Хаоса — «изначальном» существе, которое распластывается по скрытым щелям меж всех пространств, времен и измерений. Автор не мог знать о Йог-Сототе, поскольку впервые о нем поведал в 1920-30-х гг. Г.Ф. Лавкрафт.
  18. роман Брэма Стокера «Граф Дракула» был опубликован в 1897 г.
  19. cогласно «Божественной комедии» Данте, в центре ледяного озера Коцит — последнего круга ада — находится вмерзший по грудь Люцифер
  20. блуждающие огоньки (лат.)
  21. на одном из тибетских наречий означает «Хей! Хей! Демоны побеждают! Боги побеждены!»

СВИТОК НААФРАНХА

I.

Осенью 1908 года меня зачислили сотрудником на кафедру археологии Университета Брауна в Провиденсе, обучение на которой я с успехом завершил полтора года назад. После получения диплома с отличием я некоторое время стажировался в одном из ведущих учебно-научных заведений Германии — Гейдельбергском университете. Там-то случай свел меня с человеком, которому было суждено сыграть выдающуюся роль в моей жизни и истории нашей кафедры. Адам Мейнингер был на три года старше меня и к моменту нашей встречи уже работал в этом почтенном университете, пользуясь большим и притом вполне заслуженным авторитетом в немецких и, шире, европейских научных кругах как прекрасный специалист по древним ритуалам.

Наше знакомство состоялось при обстоятельствах, достойных отдельного упоминания. В то время я целыми сутками штудировал историческую литературу, которой богата библиотека Гейдельберга. Должен признаться, что так называемая «классическая» история уже давно не вызывала у меня особого интереса и уважения. За период обучения в Провиденсском Университете Брауна моя голова столь основательно перегрузилась академическими знаниями, что теперь их новые вливания попросту раздражали и отвращали меня. А вот криптоистория, полная замечательных и пугающих загадок, произвела на меня огромное впечатление и обернулась настоящим фейерверком в моем сознании, захламленном информацией о заурядных фактах и людях.

Начав свой экскурс в эзотерику с достаточно безобидных, общеизвестных и тривиальных вещей, спустя небольшой срок я погрузился в нелегальные, но куда более волнующие пласты криптоисторических сведений. И, откровенно говоря, чем мрачнее становились попадающие мне в руки книги, тем сильнее они резонировали с какими-то доселе скрытыми струнами моей души, наличие которых я раньше лишь смутно подозревал. Мало-помалу я стал получать странное удовольствие (при этом смешанное с чувством брезгливого омерзения) от чтения оккультных манускриптов, посвященных самым чудовищным темам доисторической, античной и средневековой демонологии, а также от созерцания покрывающих их поблекший страницы иллюстраций совершенно непотребного уродливого характера. Вероятно, в это время моя и без того шаткая и неустойчивая психика подверглась непреодолимому будоражащему воздействию темных сил, имевшему необратимый эффект. Забавно, что тогда же у меня появилась не менее неожиданная, ранее мне не свойственная тяга к крепким напиткам, только посредством которых мне удавалось хотя бы немного приглушить нервное и умственное напряжение — результат каждодневных соприкосновений с вселенными зла и страха.

Первая встреча с Мейнингером произошла в июле 1907 года в подвале гейдельбергской университетской библиотеки, где располагался фонд «нетрадиционной» литературы. По совету одного своего знакомого, также не чуждого влечению к апокрифическим тайнам прошлого, я собирался изучить некое «грандиозное», по словам этого человека, произведение под загадочным названием «Летописи черных солнц». Оно возникло под пером немецкого тамплиера Беренгария фон Лутца, который, помимо ратных дел, еще заведовал полным подозрительных вещей архивом таинственного ордена Храма. В битве при Хаттине в 1187 году, когда войско крестоносцев было наголову разгромлено Саладином, сарацинская сабля отсекла фон Лутцу кисть правой руки. Тяжело раненный тамплиер попал в плен к мусульманам и впоследствии был продан богатому персидскому купцу, торговавшему в бескрайних степях и нагорьях Центральной Азии.

Скитания фон Лутца в качестве невольника по необъятным азиатским просторам изобиловали множеством невероятных мистерий. Согласно легенде, в почти недоступном тибетском монастыре Тдаски-Лхумпо ему сделали искусственную кисть из необычного сплава, в котором якобы присутствовали металлы неземного происхождения. Причем при изготовлении этой руки будто бы использовались столь зловещие приемы и заклинания, что люди, склонные к поспешным выводам, именно этим объясняли сумасшедший и кощунственный характер творчества фон Лутца. Именно там тамплиер якобы ознакомился с более или менее успешно переведенным «Р’льехским текстом» и многими другими апокрифическими книгами — наследием давно забытых человечеством эпох.

Спустя 17 лет персидский караван оказался в Константинополе, который через некоторое время был захвачен католическим воинством, и узник получил долгожданную свободу. Фон Лутц уехал в свое имение где-то посреди овеянного страшными мифами Тевтобургского леса и там написал многостраничный труд «Летописи черных солнц», произведший смятение во многих умах ученой Европы. Тем, кто читал «Летописи», казалось, что сам дьявол или кто-то из его инфракорпоральных прислужников вселился в протез рыцаря и двигал им. «Впрочем, — многозначительно усмехаясь, сказал мой посвященный знакомый, — это сущий вздор. Разумеется, фон Лутц написал свою книгу левой рукой, только и всего». Римский понтифик специальной буллой предал рукопись и ее мрачного автора анафеме, и лишь спустя два столетия запрет на упоминание богохульной книги и имени помешавшегося тамплиера нарушил в своем трактате «О порочных тайнах разума» пизанский монах–бенедиктинец Доминико Теренци.

Спустившись в расположенное в подвале университетской библиотеки хранилище редких книг, я долго искал глубоко заинтриговавший меня опус храмовника, однако добрых два часа усилий оказались бесплодными. Я уже намеревался уйти восвояси, проклиная свою неудачливость, как вдруг у выхода столкнулся с молодым человеком, державшим в руках толстый фолиант весьма ветхого и угрожающего (не знаю, почему я так подумал) вида. Это и были они — «Летописи черных солнц», начертанные, согласно суеверию чересчур впечатлительных людей, заколдованной железной клешней мрачного тамплиера Беренгария фон Лутца.

Позже Адам признался, что с первых минут знакомства он интуитивно почувствовал во мне коллегу и близкого человека со сходным хобби. Наши дружеские отношения завязались очень легко и естественно, поскольку у нас оказалось много общего в плане не только научных, но и «околонаучных» исследований.

Адам Мейнингер, подобно мне, обладал интересом к разного рода энигматическим вещам. Правда, либо его рассудок был потверже моего, либо, что более вероятно, эта склонность проявлялась в нем не в такой болезненной степени, но она, по-моему, не была для него осью жизни. Что же касается меня, то занятия миром теней стали в каком-то смысле экзистенциальными — они определяли самый стержень моего существования.

Общение с Адамом Мейнингером началось с изучения главы «Летописей черных солнц», посвященной развитию понятия Голема — одной из самых тревожных талмудических легенд, причем в своих рассуждениях, построенных как на каббале, так и на знании других эзотерических парадигм, фон Лутц вышел далеко за рамки популярных преданий о том, как ученые раввины создавали глиняных кукол и писали у них на лбу теургические заклинания или вкладывали им в рот пентаграммы и прочие оккультные знаки.

В переводе с иврита «Голем» буквально означает неоформленную вещь, болванку, куколку насекомого, манекен, а также связано с ругательными словами: идиот, олух. Этимологически это, скорее всего, развитие корня «gal», то есть «куча, груда развалин». Любопытно, отмечал храмовник, что из этого же корня происходит ключевой для иудейской мистики термин «gilgul», то есть «круговращение, метаморфозы душ». Таким образом, концепция Голема — это в первую очередь концепция «грубой формы», оживляемой чем-то сущностно внешним по отношению к ней. Естественно, в таком аспекте и первочеловек Адам представляется как первый Голем, только в роли Демиурга, одушевляющего принявшую образ человека сырую материю выступает сам Господь Бог. Но не может ли кто-то другой, кроме Бога, оживить массу мертвого вещества?

У фон Лутца мы обнаружили любопытный пассаж, касающийся смерти. Если излагать его в современной терминологии, то смысл этого высказывания заключается в том, что атомы, слагавшие живой организм, даже после его смерти продолжают как бы «помнить» биологическую информацию. И если оживить хотя бы часть мертвой плоти (интересно, как? — задались мы вопросом), что возможно в течение очень долгого времени, то тело при благоприятном стечении некоторых факторов (в первую очередь, компетентности реаниматора) полностью восстановится и заново обретет способность мыслить. Но, уточнял тамплиер, это новоявленное существо будет лишено настоящей души. И ожившие псевдолюди уже никогда не испытают Божью благодать. Отвергнутые миром живых и насильно исторгнутые из мира мертвых, эти несчастные окажутся во власти Безумного Хаоса и одного из его иерархов — демона Мененхеба.

Мененхеб! Повелитель Вселенной возрожденных существ, олицетворение кошмарного безумия, в своем нечестивом торжестве поправшего естество природы и Божьи законы! И мне, и Мейнингеру ранее доводилось кое-что слышать об этом мифическом персонаже, имя которого иногда мельком встречалось в самых ужасных и запретных легендах Древнего Египта. В этих же преданиях говорилось и по поводу реанимации, хотя, будучи современными учеными, мы полагали данную тему глупой и абсурдной — нечто из области примитивной алхимии, которая произрастает из корня слепой наивной веры в волшебство.

Фон Лутц, однако, прямо предупреждал, что оживлять людей дано не только Богу и ангелам, но и демонам. В пустое тело мертвеца исчадия ада способны вдохнуть что-то совершенно иное, чудовищное, враждебное нашему сотворенному Господом Богом миру. А Мененхеб — главный мастер подобных процедур…

Темная, ничтожащая реанимация мертвых проявится в гротескном образе големов, унылых тварей, вбирающих в себя безысходность бытия, бесконечно дистанцированного от Бога. Тамплиер со сладостным страхом писал о триумфальном воцарении Мененхеба, которому удастся повернуть вспять реку жизни. Возрожденные мертвецы немедленно приобщатся к потокам крови живых людей, поскольку иного способа поддерживать противоестественный процесс, кроме вампиризма, нет и не может быть. «Остерегайтесь питаться кровью, ибо кровь есть жизнь», — гласит Библия. Лишившись собственной крови, своих жизненных соков, големы будут вынуждены отбирать их у полноценных существ, при этом вдобавок обращая тех в свой нечестивый стан.

Лукавый посланец слепого Хаоса подарит големам–упырям видимость счастливой жизни, научив их множеству отвратительных и ужасных удовольствий и развлечений. Порочная цепь смертей, оживлений и убийств потянется до тех пор, пока на Земле есть еще хоть кто-то, в чьей груди бьется живое сердце и в чьих сосудах течет теплая кровь. А потом холодный саван навсегда накроет эту планету, отдав ее иным сущностям, о которых лучше не говорить.

Тамплиер вскользь бросил также упоминание о том, что Мененхеб найдет неких избранных, которых он каким-то особым образом облагодетельствует и потом заберет с собой во Вселенную черных солнц — искривленный космос, где вечно гремят барабаны и свистят расколотые флейты демонов Безумного Хаоса. Интересно, что обстоятельства смерти самого тамплиера, столь же мрачные, сколь и необыкновенные, породили большое количество толков и слухов, наиболее экстравагантные из которых утверждали, что в действительности он вовсе не умер, а загадочным образом исчез, причем незадолго до этого в его замке видели сонм невероятно уродливых чудовищ.

II.

Интенсивное чтение «Летописей черных солнц» непонятным образом очаровало меня и натолкнуло на странную идею собирать в разных уголках Земли какие-либо предметы, связанные с таинством смерти и погребения, благо, мой новый друг Адам Мейнингер обладал большим объемом знаний о всевозможных типах захоронений и их пикантном содержимом. Благоговейное почтение человечества к смерти, пафосный культ мертвых влекли нас как в естественнонаучном аспекте, так и с точки зрения какой-то метафизической парапсихологии.

Мы решили организовать коллекцию останков мертвецов — мумий естественного и искусственного происхождения, скелетов и их фрагментов, черепов, трофеев специфического характера и прочих явлений, напоминающих о былой жизни и смерти своих владельцев. Приступив к реализации дерзкого проекта, в скором времени мы почти перестали обращаться к «Летописям». Однако имя «Мененхеб» накрепко отложилось у нас в мозгах, и мы иногда пытались найти его в каких-то других книгах с тем, чтобы поподробнее узнать об этом демоне. До поры эти поиски были безрезультатны, так что со временем мы их практически прекратили.

Сначала при осуществлении своего замысла мы могли рассчитывать только на собственные силы и к тому же предполагали, что наше собрание едва ли выйдет за пределы родового поместья Мейнингеров. Тем не менее, это нас ничуть не смущало, и, преисполненные решимости откопать как можно больше жутких диковинок, в сентябре 1907 года мы впервые разъехались в преследующие необычные цели экспедиции: Адам отправился в Тонкин, а я в Чили.

Мое пребывание в Атакаме, вопреки ожиданиям, порядком затянулось, что было связано с сенсационными находками в районе Арики. Наш отряд обнаружил в пустыне неподалеку от границы с Перу несколько мумий (одну из них я незаконно присвоил), причем по ряду косвенных признаков мы вычислили, что их возраст составляет… не меньше 10 тысяч лет. Абсолютно необъяснимым казался тот факт, что отсталое во всех отношениях индейское племя чинчорро — первобытная община охотников и собирателей — сумело освоить очень сложные методы бальзамирования. И еще очень странным было то, что между древними обитателями Атакамы и последующими высокоразвитыми индейскими цивилизациями в Андах не было никакой культурной или генетической связи. Значит ли это, что загадочный народ, обитавший здесь в давние времена, почти полностью исчез с лица Земли из-за неведомой катастрофы, оставив лишь небольшое количество выродившихся потомков с оригинальными навыками? И как это согласуется с теорией некоторых криптоисториков, утверждающих, что примерно за 11500 лет до Р.Х. произошел катаклизм планетарных масштабов, уничтоживший много доантичных рас и цивилизаций, в том числе пресловутую Атлантиду? Это представление могло бы очень раздвинуть границы наших знаний о прошлом, ныне почти не выходящих за четырех–пятитысячелетнюю давность Египта.

Тонкинский вояж Адама оказался более коротким; он быстро отыскал и выкупил у французских легионеров высохшее тело буддистского монаха, которое мумифицировалось безо всякого бальзамирования. Как оно сохранялось в жарком влажном климате Индокитая в течение нескольких веков — наука была не в состоянии дать удовлетворительный ответ, и помощь могла оказать только мистика.

В декабре 1907 года я получил от Мейнингера письмо, в котором он сообщал мне о новых перипетиях в своей карьере: его пригласили на работу в Провиденс, в Университет Брауна. Условия, предложенные немцу, были столь заманчивы, что отказываться от этого шанса было бы непростительной ошибкой. Он также надеялся на то, что и я через какое-то время присоединюсь к нему на кафедре археологии, а я, со своей стороны, мог поздравить моего друга с удачным трудоустройством.

Сразу после чилийской экспедиции я отправился в перуанскую сельву, где, без преувеличения, с риском для жизни добыл экземпляры отрубленных человеческих голов, из которых лесные дикари удаляют мозг, засушивают с помощью горячего песка и выставляют на всеобщее обозрение как символы своей боевой доблести. Моя собственная голова имела много возможностей стать таким трофеем, но на сей раз фортуна от меня не отвернулась, и я благополучно возвратился в Лиму с шестью вожделенными предметами, купленными у группы спившихся индейцев за несколько бутылок отвратительного пойла. Правда, они не остались в долгу, всучив три обезьяньих головы (которые я легко мог принять за головы туземцев из-за их несомненного внешнего сходства), но, по крайней мере, остальные три штуки представляли собой отличный материал для нашей коллекции.

Я прибыл в Провиденс без предупреждения в середине августа 1908 года и немедленно встретился с Адамом. Он рассказал мне две новости. Одна меня очень обрадовала — руководство кафедры в лице ее заведующего мистера Алекса Вейсмана приняло решение включить меня в свой коллектив. Другая весть произвела на меня неприятное впечатление. Мейнингер женился на дочери Вейсмана, что уже само по себе было плохо, так как могло воспрепятствовать нашим планам. А еще хуже было то, что их брак основывался на любви. Такое проявление Адамом нежных чувств обеспокоило меня, поскольку, очевидно, означало угрозу его занятиям вещами, которые наверняка не понравятся его будущей супруге.

Однако моим опасениям пока не было суждено сбыться — более того, ситуация развивалась весьма благоприятно. Мистер Вейсман так благоволил зятю, что дал согласие на создание под эгидой Университета Брауна археологического музея в Провиденсе. Свою поддержку выразили также Атеней, мэрия, Публичная библиотека, Историческое общество и ряд других уважаемых учреждений. Правда, мы с Адамом отказались от предложения возглавить музей, поскольку боялись, что это вызовет перекос в характере его экспонатов, а нам не хотелось привлекать к своей коллекции излишнее внимание, которое могло бы ей весьма повредить.

III.

Зимой 1908–1909 годов состоялся наш въезд в роскошный особняк, находящийся в самой шикарной (южной) части города на Беневолент-стрит. К этому времени был отреставрирован прямоугольный фасад трехэтажного здания, увенчанного башенкой. На его крыше можно было разглядеть позолоченную фигуру Афины Паллады с мечом и книгой, имевшую, по-моему, вульгарный вид. Стены музея, сложенные из кирпича, совсем недавно были покрыты новым слоем краски светлого оттенка. Два длинных марша ступеней из красного песчаника, окаймленных чугунными перилами с затейливым узором, вели к широкому крыльцу, над которым нависал балкон с бронзовой балюстрадой. В него были вплетены цифры и буквы «16 К.М. 82» — должно быть, год постройки здания и инициалы того, кому оно обязано своим существованием.

Несколько ящиков и коробок внушительных размеров под нашим бдительным контролем проследовало на руках рабочих в нижнюю полуподвальную часть дома, расцененную нами как оптимальное помещение для нашего собрания. Закипела работа по обустройству предметов коллекции, и в скором времени наш зал приобрел радующий мои глаза мрачный облик. Жена Адама Элен относилась к нашей деятельности очень скептически, а ее младшая сестра Мэгги, с которой я познакомился в гостях у супругов Мейнингеров, и вовсе обливала меня волной холодного презрения при каждой встрече. Если она рассчитывала таким образом пробудить к себе интерес, то это был тонкий и грамотный ход, хотя у меня и в мыслях не было пытаться завести с ней отношения. Элен, по моему ироничному выражению, из-за которого мы однажды едва не подрались с Адамом (вообще-то я считаю себя тактичным и воспитанным человеком, но мы тогда слишком бурно отмечали пополнение коллекции новым предметом, и меня потянуло на откровения), еще как-то мирилась с необходимостью делить своего мужа с кучей трупов, но от этой высокомерной особы такого ангельского терпения ожидать не приходилось.

Буквально каждый свободный от педагогических и научных занятий день мы использовали для пополнения набора музейных экспонатов, и нашими заботами коллекция стремительно росла, как количественно, так и качественно. Чего тут только не появилось! Специальные стеллажи покрылись еще не набившими к тому времени оскомину древнеегипетскими мумиями, трупами древних германцев из болот Ютландии, законсервированными торфяным дублением, а также прочими телами, подвергшимися мумификации в результате удачного сочетания внешних и внутренних условий (хорошая вентиляция, резкое прижизненное обезвоживание организма, образование жировоска и так далее). Отдельную нишу занимали останки первобытных людей и всевозможных палеоантропов, находящиеся в разной стадии разрушения. Достойное место было отдано своеобразным предметам воинской славы, жутким регалиям диких племен Азии, Африки, Америки и Океании. Наконец, мы бережно оборудовали различные культовые экспонаты — гробы и гробницы, урны для праха, памятные статуи, надгробные доски, жертвенные алтари и многое, многое другое.

С моей точки зрения, наш зал заметно выделялся на фоне прочих демонстрационных помещений музея, и, к моему радостному удивлению, он пользовался большой популярностью. Постоянно находились спонсоры для новых экспедиций, и за полтора года мы собрали колоссальное количество великолепного материала.

Парадоксально, но со временем эти успехи стали вызывать у меня странное чувство досады и пресыщения. К лету 1910 года я осознал, что мы дошли до той точки, когда качественное развитие музея прекратилось. Конечно, непрестанно прибывали все новые образцы, расширялась география наших исследований, но это уже не вызывало у нас энтузиазма. Исчезли острые ощущения, раньше возникавшие при работе с новыми экземплярами. Мейнингер все реже приходил в музей и менее охотно отправлялся в командировки; видимо, семейная жизнь превратилась для него в основную. И тогда у меня родилась новая идея.

Идея эта была весьма простой и одновременно совершенно гнусной, и заключалась она в том, чтобы раскопать одну старинную могилу в Свен-Пойнте, в которой, по моим сведениям, в 1688 году было закопано тело некоего Роберта Дженкинса, народной молвой считавшегося колдуном. Его труп, согласно слухам, был проткнут осиновым колом, а голова отделена от туловища. Я был уверен, что это именно то, в чем мы нуждаемся в данный момент — то, что придаст новое звучание симфонии нашей коллекции.

Глубокой ночью 13 июля, предварительно не совсем умеренно подбодрив себя изумительным шнапсом, присланным Адаму ганноверскими родственниками, мы прокрались на кладбище, нашли нужную могилу (что было непросто, учитывая ее возраст) и приступили к своему черному делу. Почва после недавнего дождя была очень тяжелой, наши физические силы оставляли желать лучшего, и работа продвигалась медленно. Не успели мы докопаться и до четырех футов, как внезапно вдали послышались чьи-то голоса и лай собак.

В том, что эти собаки очень большие и злые, мы смогли убедиться уже через минуту. Та скорость, которую мы развили, удирая от них, наверняка принесла бы нам на Олимпиаде золотые медали, хотя в этой ситуации мы боролись за более значимые призы. Я так и не понял, каким образом мы умудрились перемахнуть через двухметровый забор, но этот подвиг спас наши репутации и жизни.

Оставшуюся часть ночи мы провели в моем доме, а потом в течение недели содрогались от страха перед визитом полиции. Никакого визита так и не состоялось, однако очень подробное освещение прессой этого происшествия, кажется, натолкнуло Вейсмана на тревожные подозрения в отношении двух своих подчиненных, отличающихся, так скажем, нетривиальными наклонностями. Но преступное гробокопательство, вроде бы, не вязалось с нашими внешне благопристойными имиджами ученых, поэтому Вейсман не решился довериться своим догадкам, и справедливое возмездие нас не постигло, хотя заведующий стал смотреть на нас (особенно на меня) прохладнее.

Посягательство на могилу, пусть и неудачное, раззадорило меня, тем более, что оно фактически сошло нам с рук. В конце августа мы вознамерились вновь испытать судьбу, на сей раз запланировав влезть в фамильный склеп Найтингейлов — одного из самых респектабельных родов в Провиденсе. Мои зловещие информаторы сообщили о том, что два века назад член этого семейства, доктор Элеазар Найтингейл, за которым легенда закрепила клеймо чернокнижника и алхимика, проводил опыты с разными химическими веществами для целей мумификации. И будто бы тело своей племяницы, умершей в девичьем возрасте, он и подверг такой операции.

Теперь мы более тщательно подготовились к намеченному мероприятию, изучив схему местности, график работы сторожей и прочие существенные условия. 28 августа мы благополучно проникли в склеп, разыскали труп Софии Найтингейл, который действительно представлял собой мумию неплохого качества, и похитили его, поменяв на один из наших банальных экспонатов из Древнего Египта. Благодаря безукоризненной точности (перед выходом мы решили не употреблять алкоголя) все прошло идеально. В минилаборатории, организованной в моем доме, мы проанализировали эту необычную мумию и пришли к выводу, что доктор каким-то образом предвосхитил открытие способа консервации трупов, совсем недавно предложенного талантливым русским профессором Минаковым. Этот способ предусматривает введение при помощи шприца в брюшную, грудную и черепную полости невскрытого тела 2–3 литров смеси формалина и денатурированного спирта. Смесь пропитывает всего мертвеца, убивает гнилостных микробов, останавливает гниение и уплотняет белки, свертывая их. После этого труп высыхает, мумифицируется при комнатной температуре за три месяца и в таком виде хранится долгие годы. Мы были потрясены гением Найтингейла и посочувствовали доктору, поскольку за это уникальное открытие он был обречен на всеобщий остракизм.

Подкорректировав внешность Софии Найтингейл с тем, чтобы выдать ее за находку в древних мавзолеях Индии, мы выставили мумию в своем зале. Казалось невероятным, чтобы кто-то мог заподозрить здесь неладное. Но иногда случаются поразительные неудачи. Один из представителей рода Натингейлов, девяностолетний сэр Годфри, которого все считали давно выжившим из ума, в середине сентября посетил наш музей и поднял скандал, узнав Софию. В качестве доказательства он даже предъявил ее пылившейся где-то на чердаке резиденции Натингейлов портрет. К счастью, качество портрета не позволяло рассмотреть на нем особенности черт лица, и родственники сэра Годфри не восприняли его болтовню всерьез, но проклятый старик продолжал бушевать и требовал провести ревизию в семейном склепе. Поскольку ни у кого из других Натингейлов такого желания не было, дело затянулось. Однако мистер Вейсман отнесся к словам сэра Годфри с излишним вниманием и стал настаивать на том, чтобы мы показали ему все отчеты и документы, из которых можно было бы понять, откуда взялась мумия.

В первый раз за время нашей дружбы и совместной, если можно так выразиться, работы Адам Мейнингер проявил достойную сожаления слабость. К моему ужасу, он все рассказал своей жене (да, чуяло мое сердце, этого следовало ожидать от его брака). Элен обещала помочь решить проблему с ее отцом, но потребовала от нас незамедлительно избавиться от трупа Софии и прекратить нелегальную деятельность. С первым условием я еще как-то мог смириться, но со вторым… На это я никак не мог согласиться.

Впрочем, не было выполнено и первого. После разговора с Мейнингерами я уехал в наш музей и остался там допоздна. До полуночи я работал с новыми материалами, которые прибывали почти каждый день, а затем, перед уходом, решил напоследок посмотреть на тело Софии Найтингейл.

Почему-то мне захотелось выключить электрическое освещение и полюбоваться на нее в лунном сиянии, делавшем обстановку в демонстрационном зале удивительно ирреальной и романтичной. Я сказал «полюбоваться»? Да, сам не знаю, отчего мне пришел в голову этот глагол. Было ли что-то эротичное в том, как я изучал взглядом ее тонкий, потрясающе выразительный, как это может быть лишь у мертвеца, лик, ее прекрасно сохранившуюся нежную кожу, превосходные линии ее стройного тела, столь гармонично облаченного мною в наряд индийской принцессы (украденный мною при посещении Сиккима)? И только ли взглядом я изучал ее? Могу поклясться, что в ее навсегда застывших глазах было какое-то притяжение. Я не мог и не хотел ему сопротивляться.

Короче говоря, я твердо решил оставить этот экспонат, чего бы мне это не стоило. Спустя четыре дня, придя на кафедру, я услышал от Адама более или менее хорошую новость. Выяснилось, что вредный старик, не угомонившись и не вняв просьбам родных, решил лично обследовать труп Софии в склепе, где, к слову, ему уже было заготовлено место. По-видимому, слабое зрение подвело его, и, спускаясь по плохо освещенным выщербленным ступеням, он свалился вниз. С некоторым усилием я изобразил на лице и в голосе удивление и печаль по поводу смерти сэра Годфри.

Итак, роковых последствий удалось избежать, однако результатами этой дурацкой истории стало то, что, во-первых, в глазах Вейсмана мое реноме опустилось очень низко — что меня не особо огорчило; а, во-вторых, мне было категорически запрещено приходить в гости к Мейнингерам и Вейсманам. И я лишился возможности видеться с очаровательной юной Мэгги, что меня почему-то задело. А еще Вейсман обязал меня вести огромное число занятий со студентами, и мне не удалось поехать с Мейнингером в экспедицию в Саис, на которую я возлагал много надежд. Мне оставалось только благословить Адама и навалиться на педагогическую работу, которая не вызывала у меня особого рвения.

IV.

Во время экспедиции мой друг писал довольно редко, что, видимо, было связано с большой занятостью, а также с его намерением сделать мне сюрприз. Я был в курсе того, что несколько месяцев назад германские коллеги обнаружили в одной из древних гробниц Нубии любопытный раритет — свиток из папируса очень необычного свойства (были даже предположения, что это вовсе не папирус, а другое, пока неизвестное вещество). Местные жители испытывали огромный страх перед этим артефактом. Свиток был испещрен древнеегипетскими иероглифами, однако переведенный текст казался верхом нелепости и бессмысленности. Стало ясно, что без толковника интерпретировать эти надписи не удастся. Интересно, что такие же свитки попадались и раньше в разных районах Египта, Ливии и Палестины. И все усилия понять значение странного текста были тщетными. Но Мейнингеру, присоединившемуся к соотечественникам в конце сентября, несказанно повезло. Почти случайно он, наконец, нашел ключ к загадочному свитку.

Уникальность и ценность его находки невозможно преувеличить. Персидский философ Ширхан Лоди, живший в XIV веке в Исфагане, не только перевел данный текст, но и каким-то образом догадался о его зашифрованном значении, составив комментарий, который Мейнингер обнаружил в одном из коридоров катакомб Саиса. В соответствии со сведениями, полученными из комментария к «Свитку Наафранха» — именно так назывался этот текст — Адам со своей экспедицией перебрался в ливийскую пустыню около границы с Египтом для ведения новых раскопок. Он был очень скуп на сообщения, но из газет я узнал о странном инциденте, случившемся 28 ноября. Статья цитировала слова турецкого чиновника из Восточной Киренаики, согласно которым в этот день вся округа радиусом в десятки миль увидела лиловую молнию циклопической длины, бившую, как показалось очевидцам, от земли. Многие местные жители подумали, что уже началась война с Италией, и стали готовиться к эвакуации. Вскоре, однако, власти узнали от смертельно перепуганных арабов, работавших на немецких археологов, что источник загадочной молнии находился в лагере научной экспедиции. Мейнингер дал турецким солдатам возможность убедиться в том, что среди членов археологической группы все живы, но не предоставил вразумительных объяснений этому происшествию, произведя также всеобщее недоумение своим чрезвычайно бледным, изможденным видом.

Через неделю мне пришло письмо из Тобрука, в котором Адам уведомлял об окончании своих работ и скором возвращении. К Рождеству он уже приехал в Провиденс, и радость его жены была столь велика, что она даже сняла табу на мои визиты, поэтому праздник я отмечал вместе с Мейнингерами и Вейсманами и был почти реабилитирован нашим шефом, да и его младшая дочь чуть-чуть оттаяла. Это согрело мне душу, но еще больше я сгорал от нетерпения познакомиться с материалами Адама, пока хранившимися на складе Археологического музея.

Рождественская вечеринка уже подходила к концу, когда, не выдержав, я намекнул Адаму о том, что пора бы ему раскрыть карты. Но он, к моему недоумению, категорически отказался пойти в музей, сославшись на усталость. Меня это несколько обидело, но я не стал настаивать. Адам нарочито сменил тему разговора, и вскоре хозяйка и гости (кроме меня, конечно) позабыли про музей.

Веселье затянулось глубоко за полночь, потом я провожал мистера и миссис Вейсман и мисс Мэгги до их дома на Джордж-стрит, что на юге Провиденса, а к себе на Рошамбо-авеню (в северной части города) вернулся уже часа в четыре. Я ощущал приятное возбуждение от беседы с Мэгги, который протекал в неожиданно весьма любезной атмосфере, и сокровища подвала музея меня уже почти не волновали.

Только я разделся и лег спать, как зазвонил телефон. Проклиная кретина, додумавшегося звонить в такое время, я снял трубку и услышал приглушенный голос Мейнингера:

— Элен уже спит, и я готов идти в музей. Я кое-что покажу тебе. Встречаемся у музея через сорок минут. — И он прекратил связь.

Лишь минута потребовалась мне для того, чтобы привести себя в порядок, и я едва ли не кубарем скатился по лестнице на улицу. Обычно расстояние до музея я преодолевал за час с лишним, но сейчас даже сорока минут оказалось достаточно. Когда я появился у входа в музей, Адам уже стоял там и ежился от холода и, как мне показалось, какого-то беспокойства. Обмениваясь короткими фразами, мы миновали охранников и спустились вниз. Мейнингер открыл служебную комнату, которую мы использовали для складирования новых экспонатов, и включил свет. Затем он уселся на стул и в своей традиционной степенной манере принялся разсказывать мне о том, что же произошло во время раскопок, а также демонстрировал фотографии и рисунки, сопровождая их подробными комментариями.

— Руководствуясь расшифрованным Ширханом Лоди свитком, мы довольно быстро отыскали в ливийской пустыне очень загадочное место. Внешне оно выглядело непримечательно — кусок скалы, торчащий из песка в окаймлении россыпи мелких камней. Если бы не пояснение Лоди, вряд ли кто-то когда-нибудь заинтересовался этой глыбой. Но перс уделил ей столько внимания, что я просто не смог бы пройти мимо. Мои коллеги — немецкие археологи — смотрели на меня, как на безумца, когда я затеял работы по откапыванию заурядной скалы. Но после того, как мы углубились на пятьдесят футов, что было, вообще-то, немалым достижением, учитывая леность арабов и тяжелые погодные условия, никто бы не осмелился назвать меня сумасшедшим. Ибо к этому моменту стало ясно, что на поверхности находилась всего лишь вершина — вершина сооружения грандиозного и фантасмагорического.

Выяснилось, что на глубине примерно шестидесяти футов скала заканчивается, а ее подножие вымощено массивными базальтовыми блоками, в одном из которых виднелось прорубленное отверстие. От него вниз вели широкие выщербленные ступени. С максимальной предосторожностью я и еще двое немцев проникли внутрь и долго брели по сложенному из гигантских плит коридору высотой футов двадцать, который полого шел вниз.

Длина коридора по моей грубой оценке составляла не меньше ста ярдов, а обрывался он большим залом с несколькими толстыми колоннами. Весь пол был усеян обломками костей. Честно признаюсь тебе, ступать по этому полу было мучительно. Я не представляю, сколько их там находилось — тысячи… Кости пребывали в страшном беспорядке, большинство из них было очень сильно измельчено, порою буквально растерто в порошок. Очень многие кости несли на себе следы огня, попадались и такие, которые как будто бы подверглись воздействию кислоты или какой-то другой исключительно агрессивной субстанции. На некоторых были отметины зубов — человеческих и… других, чью принадлежность я не смог определить. Мы обнаружили также кремниевые наконечники и другие элементы примитивного оружия. Результатом какого события, какого ритуала или культа могла стать эта кошмарная картина?

Но главным в таинственном зале ужаса были вот эти вещи, — Адам указал мне на скромно притаившиеся в темном углу комнаты предметы, тщательно укрытые плотной материей. Он подошел к ним и лишенным театральности жестом сдернул покровы.

— В самом центре зала, на вырезанном из гранита троне, находились саркофаг с мумией и расположенная у ее изголовья статуя странного вида, — сказал Мейнингер. — И что ты думаешь о них?

Мумия, на первый взгляд, была достаточно типичным продуктом древнеегипетских умельцев, но в ней подсознательно ощущалось что-то ненормальное. Ее лицо было почти полностью закутано бинтами, оставляя только узкую щель, в которой виднелись два черных пятна. Я долго пытался сосредоточиться, чтобы уловить причину того, почему мумия производила впечатление необычной. Но кроме большого роста и несколько нетипичных для современного человека пропорций рук, ног и туловища, ничто не привлекало к себе внимания.

— Будет лучше, если ты снимешь с лица мумии повязки, — заметил мой друг.
Я последовал его совету, аккуратно отогнув льняную ткань, и застыл, в течение нескольких минут не в силах вымолвить ни слова. Адам старался не смотреть мне в глаза. В его взоре блуждал страх.

Сознанию было невероятно сложно смириться с тем, что лежащее перед нами тело — вполне материальный осязаемый объект, который можно было потрогать, — принадлежало не человеку. Точнее, не тому, кого наука называет homo sapiens, человек разумный. И даже не тому, кто был нашим предком — кроманьонцу. Это существо, очевидно, было неандертальцем — представителем одной из ветвей палеоантропов, которая, как считалось, исчезла еще несколько десятков тысяч лет назад. Но мы созерцали его мумию, созданную по всем классическим правилам античных мастеров. Как эту операцию смогли осуществить с телом неандертальца, от которого к достоверно установленному началу мумифицирования покойников в Египте (III тысячелетие до Р.Х.) вообще ничего не должно было остаться, кроме горстки праха? А если бы даже и осталось, то с чего бы древним египтянам оказывать ему такие почести?

— У меня нет собственных соображений о том, что это такое, и, полагаю, тебе тоже нечего сказать, — заговорил Мейнингер. — Поэтому мне придется изложить кое-что из текста Лоди. Итак, согласно персу, это вполне реальное историческое лицо. Впрочем, слова «реальный исторический» надо понимать по-особому — для Ширхана реальными были не признаваемые нашими учеными мужами Атлантида, исчезнувшая одиннадцать с половиной тысяч лет до Рождества Христова, а также ее предшественница — так называемая Капсийская империя.

— Цивилизация негроидов, захватившая в мезолите огромный ареал: почти всю Европу, Центральную Азию, Ближний Восток и Северную Африку? Кажется, это плод фантазии оккультистов, — отозвался я.

— Гм, раньше я тоже был в этом убежден. Но сейчас моя уверенность поубавилась. Интересно, что у капсийцев была очень могущественная магия, являвшаяся одним из источников их силы. Можно предположить, что они переняли ее у какой-то неведомой нам неандертальской цивилизации, которая, возможно, была гораздо более развитой, чем современная человеческая; кстати, как ты знаешь, объем мозга у неандертальцев был побольше, нежели у кроманьонцев.

— У китов он тоже больше, — пожав плечами, возразил я. — Ну и что это доказывает?

— Ничего, кроме того, что наши представления о разумности живых существ весьма ограниченны. Впрочем, сейчас это неважно.

Как у капсийцев именовали это существо, пришедшее из тьмы древности, Ширхан не говорил. Зато перс был абсолютно уверен в том, что тот, кого мы сейчас называем неандертальцем, родился пятьсот веков назад, побывал в Лемурии, Гиперборее, Му и Капсийской стране, где стал первым марабу — колдуном, распространившим отвратительные мистические церемонии среди темнокожих племен, отголоски которых сегодня проявляются в культах типа Вуду и других, менее известных, но гораздо более ужасных.

Мало того, именно он был то ли жрецом, то ли земной инкарнацией Мененхеба (помнишь «Летописи черных солнц» фон Лутца?) — чудовища, которому поклоняются зависшие между жизнью и смертью сущности. Пересекший невообразимое число эпох монстр — земное воплощение духа демона Мененхеба — дожил до фараонов Египта и пользовался мрачной славой до времен XIII династии. Египтяне нарекли его Наафранх, что значит «оживший мертвец» — своеобразное имя, не правда ли? Возможно, что именно Наафранх научил людей (не только египтян, но и представителей многих других этносов) искусству мумификации как одному из способов хранить тело покойника до его оживления.

Видимо, не всем жителям Древнего Египта пришлись по вкусу демонические церемонии Наафранха и его последователей. По приказу фараона Хенджера его казнили, однако труп Наафранха был похищен его разноязыкими рабами (часть которых составляли реанимированные твари — причем не только человекообразные), мумифицирован и уложен в изготовленный в незапамятные времена саркофаг, спрятанный в древнем пустынном дольмене.

Египтяне, однако, спустя некоторое время отыскали дольмен, и между ожившими мертвецами и воинами фараона состоялась жестокая битва, в которой гнусные отродья потерпели поражение, причем их тела были буквально искромсаны и раздавлены победителями, опасавшимися новых оживлений. Самые мудрые маги Египта, чтобы воспрепятствовать повторному возрождению Наафранха, составили специальные заклинания, которые высечены на стенках саркофага в виде таинственных пиктограмм.

— Любопытная легенда, — произнес я. — Я предвкушаю тот фурор, который произведет выставка этой мумии в музее. Кстати, а куда вложили извлеченные внутренности Наафранха? Обычно египтяне помещали их в четыре специальных вазы, но я не вижу их среди твоих находок.

— Не берусь утверждать однозначно, но есть версия, что големы–мертвецы спрятали их вот в эту статую, стоявшую внутри захоронения Наафранха. Кстати, это и есть его изображение, — с этими словами Адам указал мне на второй предмет своего набора.

Назвать статуей его можно было с большой долей условности. Он напоминал человеческую фигуру, хотя с заметно нарушенными очертаниями, но судить о том, что этот предмет изображал в действительности, было невозможно. Вещество, из которого была выполнена статуя, напоминало тектит — стекловидный камень, оплавившийся в результате воздействия огромных температур. Такие камни обычно связаны со следами падения метеоритов, и даже существует мнение, что тектиты формируются в далеком космосе, сотни тысяч лет носятся в составе кометных ядер в межзвездном пространстве и иногда изливаются на Землю ливнем стеклянных тел и обломков. Проблема, однако, в том, что тектитов такого размера еще никогда не находили. Что же это была за комета, принесшая столь огромный кусок? И откуда она прилетела?

Весь рельеф поверхности скульптуры был стерт и нивелирован. В статуе отсутствовали даже намеки на полости или отверстия, в которые можно было положить вещь сколь угодно малого размера.

— Ты шутишь, — с недоверием сказал я. — Разве туда что-нибудь влезет?

— Я бы не стал, подобно тебе, так безапелляционно называть историю о Наафранхе легендой. И вот почему. В прессе ты наверняка встречал сообщения о загадочной молнии в районе работ экспедиции. Дело в том, что я один из немногих людей, кто способен рассказать правду об этих явлениях.

Кто знает, как выглядела эта статуя в первозданном виде? На каких планетах ее сотворили? Как она попала на комету, занесшую ее к нам?

Сейчас ее голова представляет собой, на первый взгляд, монолитный шар. Между тем, когда мы спустились в склеп, у этой фигуры была разинута пасть, причем она смотрелась столь угрожающе и мерзко, что у меня не возникло желания изучить скульптуру повнимательнее, — при этих словах Мейнингера я с досадой покачал головой. — Когда мы решили вскрыть саркофаг и немного сдвинули его крышку, на мгновение в помещении установилась непроницаемая тьма, а затем ее разорвал лиловый луч поразительной яркости, который ударил из гробницы вверх, расколол крышку вдребезги, затем, едва коснувшись, заплавил рот статуи (я полагаю, специально для того, чтобы скрыть от нас ее содержимое), пробил стену скалы и, достигнув Бог знает какой высоты, исчез в небе. Странно, что мы еще остались живы, ведь, надо полагать, температура у этого луча была астрономическая.

Откровенно говоря, сначала у нас возникло желание закрыть саркофаг и навсегда бросить его в склепе, — услышав эти слова Адама, я судорожно дернулся. — Но спустя некоторое время наш страх понемногу рассеялся, мы вытащили мумию и статую Наафранха наружу, и я увез их в Америку. Скоро я понял, что совершил непростительную ошибку.

— Почему же, черт возьми? Это потрясающая ценность! Великое открытие!

— Это открытие не приведет к добру. Что будет, если Наафранх вновь оживет? Я не сомневаюсь в том, что этого момента неустанно ждут в течение тысячелетий его верные слуги — послушники культа оживителя мертвых Менехеба. Когда мы плыли назад, я заметил, что за мной следят… Не знаю, кто конкретно, но уже почти три недели я постоянно ощущаю на себе чьи-то пристальные коварные взгляды.

— Боже, Адам, у тебя паранойя! — простонал я. — Ты просто переутомился, вот и мерещится всякая ерунда, и твое воображение слишком распалено красивыми сказками. За время рождественских каникул ты отдохнешь, и все станет на свои места. А я пока займусь нашим новым другом с тем, чтобы к наступающему году порадовать общество.

— Прекрати болтать эти гадости, — внезапно разозлился Мейнингер. — Ты не понимаешь, насколько это серьезно.

Обычно кроткий и доброжелательный Адам к моему неописуемому удивлению принялся яростно отстаивать свою правоту, не чураясь недостойных оскорблений в мой адрес. Вскоре мне надоели его сентиментальные бредни, основанные на жалкой теософии, и я ушел домой спать, оставив Мейнингера в одиночестве.

На следующий день я позвонил ему домой, намереваясь помириться, но Элен сообщила, что Адам тяжело заболел и почти постояно находится в бессознательном состоянии. Мне пришлось заниматься подготовкой мумии Наафранха к презентации в одиночку. Позже, когда Мейнингер пришел в себя, я стал навещать его, но он по большей части отмалчивался, твердо избегая разговоров о Наафранхе. Мое решение выставить 10 января мумию неандертальца в демонстрационном зале он воспринял со странным безразличием.

Новый экспонат, как я и предполагал, сразу привлек к себе всеобщее внимание, причем не только среди специалистов, но и у широкой публики. Вопреки ожиданиям Мейнингера, никаких существенных неприятных эксцессов, связанных с мумией, не происходило, и он был вынужден согласиться с тем, что его страхи были лишены всякой реальной основы. Иногда меня немного смущало то, что некоторые посетители жаловались на плохое самочувствие во время созерцания Наафранха. Говорили, что от саркофага, накрытого сверху стеклянным колпаком, якобы исходят какие-то флюиды, вызывающие приступы слабости и боли. Эти приступы медленно проходили только после того, как люди покидали здание музея. Что касается меня, то я не чувствовал ничего дурного, скорее наоборот, наблюдение за трупом, сопровождающееся аномальным смакованием уродливых деталей мумии, бодрило меня. И жалобы посетителей музея откровенно смешили меня — то ли своей вздорностью, то ли самим фактом недомогания людей.

V.

В течение зимы не было отбоя от желающих взглянуть на доисторическое чудовище, поскольку многим хотелось пощекотать себе нервы яркими ощущениями. С любопытством Наафранха пожирали глазами солидные бизнесмены, почтенные дамы, представители артистической богемы, клерки, рабочие, студенты, школьники и люди иных социальных категорий. Но Адам, признав себя побежденным в нашем споре, тем не менее, всячески препятствовал визитам в музей своей жены и Мэгги Вейсман, хотя им и самим претила идея глазеть на коллекцию монструозностей. Отсутствие Мэгги было довольно огорчительным, но меня уже полностью поглотила подготовка к намеченной экспедиции в Палестину, перед которой ставилась цель отыскать следы загадочного существа Йилг-Кагута — «дарующего боль», как его называли халдеи, поклонники Ваала.

Однако ближе к весне я, по-видимому, остался одним из немногих, кто мог спокойно находиться возле саркофага. Участившиеся случаи инфарктов, эпилептических припадков, истерик, внезапных проявлений психопатии оттолкнули основную массу посетителей от этого зала.

По мере того, как шумиха вокруг музея и его новой выдающейся ценности утихала, в апреле 1911 года я стал замечать в почти пустом зале Наафранха каких-то подозрительных личностей, которые обращали на себя внимание, будучи всецело поглощенными экстатическим разглядыванием неандертальца. Большинство из них не были американцами (во всяком случае, настоящими, под коими я понимаю исключительно потомков англо-саксов) и вообще не относились к нордической расе. Кажется, тут побывали представители самых разных экзотических народов со всех концов Земли. Я пытался завязать с ними общение, но они неизменно отклоняли любой намек на контакт. Мейнингер при встречах с этими типами очень пугался и однажды сделал мне следующее признание:

— Чужестранцы… они здесь не зря… Думаешь, их интересует научный аспект наших выставок? Как бы не так… Держу пари, это члены какого-то тайного общества, которые молятся на Наафранха и ожидают прихода Мененхеба. Недавно я стал свидетелем сцены, как один из них примеривался к стенкам саркофага, явно собираясь соскоблить сковывающие Наафранха знаки.

— Ты уверен? — спросил я. Меня и самого очень тревожила угроза не имеющему цены артефакту со стороны людей, очевидно, теряющих самообладание во время псевдомистического транса у мумии Наафранха.

— Раньше они следили за мной, а теперь я стараюсь не спускать с них глаз. Боюсь, что рано или поздно они смогут тайно пробраться в музей ночью и разрушить преграду для демона. Кстати, как ты помнишь, сегодня — Вальпургиева ночь, время буйства сил зла. Мы должны помешать им.

— Что ты предлагаешь?

Подробности нашего плана мы обсудили в баре «Золотой мяч», построенном на месте одноименного полуразрушенного постоялого двора, в котором бывал сам Вашингтон. Первоначально мы решили ограничиться квартой пива, но обсуждение затянулось, и до музея мы не без труда добрались только к одиннадцати часам вечера.

Охранники музея с усмешкой проводили нас взглядами, когда мы, поддерживая друг друга, продефилировали в свой служебный кабинет. Там уже были заготовлены фонари, а в моем столе лежали два пистолета на случай явления непрошеных гостей.

Однако наш боевой пыл, подогретый обильными возлияниями, с унылым течением однообразного времени постепенно остужался. К счастью, мой богатый интересными вещами стол оказался щедр на нужную находку — в самом нижнем ящике была глубоко запрятана бутылка виски, которую мы быстро использовали по назначению, сопровождая это увлекательное дело игрой в покер и малоприличными низкоинтеллектуальными разговорами. Несколько раз мы выходили в зал к Наафранху, но там неизменно царили тишина и умиротворение, и к двум часам ночи дежурство утомило нас. В нашей беседе стал преобладать мотив несерьезного отношения к этой необычной вахте. Еще через полчаса речь Адама полностью утратила стройность и смысл, и в моей голове наступил долгожданный покой.

Служебная комната, в которой мы находились во время своего неудачного ночного бдения, была лишена окон, поэтому рассвет не мог оборвать наш тяжелый сон. Очнувшись, я обнаружил, что часовая стрелка уже давно перевалила за полдень. Я лежал в какой-то немыслимой позе на трех стульях, и изогнутое тело невыносимо болело. Голова жутко гудела, подобно какому-то зловещему колоколу. Я кое-как поводил рукой по шевелюре, чтобы немного привести ее в порядок, и с вздохом потрогал отросшую щетину, которую было нечем побрить. Громкий стон и произносимые по-немецки ругательства дали мне понять, что Адам тоже вернулся к суровой реальности. Главной задачей теперь было незаметно выскользнуть из музея, дабы не попасться на глаза Вейсману, неожиданно собравшемуся прийти сегодня в музей со своими дочерьми.

Чертыхаясь и награждая друг друга самыми нелицеприятными эпитетами, мы потащились через наш зал к главному коридору. В холле находилось несколько человек, недоуменно воззрившихся на нас. И в этот момент Мейнингер издал дикий вопль. Трясущейся рукой он указал мне на гробницу Наафранха. Стеклянный колпак был разбит, крышка саркофага открыта, и его поверхность со всех сторон Бог весть каким способом отполирована до блеска.

Мы стремглав кинулись к охранникам и застали в коридоре сцену яростной борьбы сотрудников музея с группой иностранцев, судя по виду и одежде, тибетцев. Одному из них удалось вырваться, и он бросился к Наафранху. Не успели мы с Адамом пошевелиться, как он выхватил из складок своего балахона лезвие и резко полоснул себя по горлу. Пресвятые угодники!.. Пока в моем мозгу рождалась мысль: «Что же теперь будет с репутацией музея?!», нашим взорам предстала картина, которая не могла бы привидеться и в самом страшном сне.

Лужа густой крови залила мумию, пропитала бинты и стала, очевидно, просачиваться внутрь. Один из товарищей умирающего безумца радостно выкрикнул что-то вроде: «Со! Со! Де т’хамше гвало! Хла п’хам!» [21].

И тогда мумия медленно поднялась со своего ложа, спустилась на пол и шатающейся походкой направилась к выходу из холла. Две черные точки, занимающие место ее глаз, быстро увеличивались в размере. Пальцы рук Наафранха конвульсивно сжимались и разжимались, а из его утробы вырывались какие-то глухие звуки, напоминающие урчание.

Кажется, в этой ситуации только мне (не считая тибетцев, посвященных в смысл происходящего) удалось удержаться на ногах и сохранить хотя бы признаки рассудка. Все остальные попадали наземь, лишившись чувств. Адам осел на пол по стене. Его глаза были широко раскрыты, но в них не было ни намека на мысль. Я, впрочем, не собираюсь хвастаться своим мужеством — думаю, мое относительное спокойствие объяснялось только исключительной затуманенностью сознания. Хмель, однако, быстро рассеивался, особенно после того, как Наафранх стал приближаться ко мне. Вряд ли от него следовало ожидать чего-то хорошего.

Звучит нелепо, но меня почему-то больше всего поразило то обстоятельство, что шаги Наафранха оставляли на вымощенном мраморной плиткой полу крошащиеся отпечатки. А ведь его мумия весила не больше восьмидесяти фунтов. Откуда же такая тяжесть?..

Глядя на меня, Наафранх визгливо процедил: «Шерензи мисраим линг тсади хукулту кванг хиш риншен кай дуб Мененхеб». Уверен, что это был ни тибетский, ни какой иной из известных современным людям язык.

Говорящая мумия?! Не сошел ли я с ума? Может, это пьяный лихорадочный бред?

В этот момент услышал испуганный возглас совершенно не вовремя появившейся здесь Мэгги. Я едва успел подхватить на руки ее обмякшее тело и окончательно застыл перед ликом очнувшегося мертвеца. А затем из глаз Наафранха брызнула тьма (словосочетание «брызнула тьма» кажется странным, но другого я просто не в состоянии употребить для описания этого процесса). Через мгновение меня окутала непроницаемая черная пелена, которая не пропускала не только свет, но, по-видимому, и звуки. Я не слышал даже своего дыхания, не говоря уже о более далеких шумах. Если бы не ощущение колотящегося сердца и пульсирующей в висках крови, а также слабого подергивания Мэгги, я, честное слово, подумал бы, что умер.

Стоя в этом чудовищном омуте и бережно сжимая девушку, я полностью утратил контроль времени. Позже из показаний находившихся на улице людей, видевших со стороны загадочный феномен, выяснилось, что состояние абсолютной темноты и звукоизоляции продолжалось всего минут пять, причем именно на такой срок отстали часы всех, кто находился внутри.

Тьма исчезла так же резко, как и возникла, и вновь я узрел Наафранха, но это был последний взгляд на ожившую тварь. За какие-то доли секунды мумия, рухнув на пол, рассыпалась на части. Ветер, ворвавшийся в здание через неизвестно кем разбитое оконное стекло, развеял кучу бинтов, обнажив под ними труху и пыль. Увы, она обратилась в прах, и это обстоятельство едва не вызвало у меня слезы отчаяния и досады.

Затем, переведя взор на статую Мененхеба, я был поражен — в голове оказавшейся полой скульптуры зияла большая дыра. Края зазубрин дыры торчали наружу — значит, нечто вырвалось из недр статуи. Что это было?.. Куда оно делось?.. Боже, как я устал от этих загадок…

В состоянии прострации я наблюдал за происходящим вокруг. Мистер Вейсман, как оказалось, пришел в музей в сопровождении своего нового фаворита — молодого археолога Уилсона. Чуть ли не силком вырвав у меня плачущую Мэгги, он доверил ее заботам Уилсона и принялся рассматривать последствия кошмарного инцидента. Элен хлопотала возле мужа, который всхлипывал и непрерывно повторял одну фразу: «Господи, смилуйся над нами!», и я обратил внимание на то, что у него, как и у всех присутствовавших при буйстве мумии, из носа и рта текла кровь. Почему-то лишь я избегнул этой неприятности.

К людям постепенно возвращалось сознание, и они задавались вопросом, что же тут случилось. Невозмутимые тибетцы мирно сдались полиции и словно бы отрешились от окружающей обстановки. Где-то уже суетились репортеры, бравшие интервью у свидетелей.

С олимпийским спокойствием я выслушал требование Вейсмана явиться к нему в кабинет в пятнадцать часов и дать исчерпывающие объяснения по поводу этого события. Наивный лепет Уилсона о каких-то биохимических реакциях, способствовавших высвобождению скрытой энергии и заставивших мумию механически двигаться, я пропустил мимо ушей. Сообщение охранников о том, что они застали днем в одном из служебных помещений прятавшихся тибетцев, которым, очевидно, удалось ночью проникнуть в музей и нанести вред саркофагу, меня почти не заинтересовало. Вейсман еще продолжал что-то возмущенно выговаривать мне, когда я молча надел плащ и шляпу и, не попрощавшись, вышел на улицу. На трамвае я доехал домой и сразу лег спать.

Часов в шесть вечера мне позвонил заведующий кафедрой. После упрека в том, что я не выполнил его последнее распоряжение, на меня обрушился град обвинений, начиная от участия в скандальных историях на кладбище и в склепе Натингейлов и заканчивая глупыми фокусами в музее. Вейсман говорил о каких-то судах, которыми грозили посетители музея за причиненный моральный и физический ущерб. «И что я скажу страховой компании? — с отчаянием вопрошал он. — Полиция тоже желает знать, в чем дело». Далее покатились напоминания о моем халатном отношении к работе в Университете, безразличии к педагогическим обязанностям, систематических опозданиях, частых прогулах, приходе на работу в нетрезвом состоянии и распитии спиртного на рабочем месте, недостойном поведении по отношению к студенткам и сотрудницам университета и еще великом множестве моих мнимых и действительных прегрешений. Гневная филиппика закончилась угрозой уволить меня. «Сэр, вы не допустите меня к экспедиции в Палестину?» — спокойно спросил я. «Об этом не может идти и речи». «Тогда всего хорошего», — и я повесил трубку.

Позже позвонила Мэгги. До сегодняшнего дня этот беспрецедентно неожиданный факт вызвал бы у меня волнение и, пожалуй, даже радость. Но теперь у меня не было особого желания беседовать с ней. Мисс Вейсман принялась уговаривать меня срочно связаться с ее отцом и постараться уладить наш конфликт, пока не поздно. Ранее часто очаровывавшая меня тональность ее голоса теперь утомляла меня своей никчемной настойчивостью и какой-то глуповатой сердечностью. Я спокойно выслушал все обещания помочь мне и вежливо ответил, что весьма признателен ей за участие в моей судьбе. Однако, со своей стороны, я не вижу в этом существенного смысла.

— Как вы можете так безразлично относиться к себе? — всхлипнув, спросила Мэгги.

— Я отношусь к себе так же, как к вам, — невозмутимо промолвил я. — Ровно отношусь.

— Да что же это значит?

— Ну, то есть как к элементу объективной реальности, — каким-то чужим голосом ответил я и прервал связь.

VI.

Я еще долго лежал на кровати, смотря в потолок. В голове у меня не было ни одной мысли, кроме заполонившего все сознание ощущения того, что моя жизнь завершена. Когда за окном уже перестали греметь трамваи и слышаться человеческие голоса, я покинул свою квартиру и медленно двинулся по мокрой от дождя улице. По дороге я купил в ночной лавке бутылку джина и последовал дальше по своему неведомому маршруту, которым меня вела какая-то космическая тоска.

На душе у меня было мрачно и пусто. Я не очень удивился, когда в какой-то момент, пытаясь извлечь из опустевшей бутылки еще хотя бы каплю, сообразил, что нахожусь у Северного кладбища, расположенного довольно близко от моего жилища. Ворота кладбища были почему-то распахнуты, сторож и собаки отсутствовали, и я вошел внутрь.

Долгая прогулка между рядами могил утомила меня, и я решил немного посидеть. Вокруг не было ни одного фонаря, и только большая Луна иллюминировала своим зеленоватым призрачным сиянием унылый, залитый мутной дымкой тумана пейзаж, расстилающийся во все стороны на много ярдов. Меня окутала тишина, которую можно было с полным основанием назвать мертвой. Лишь безразличный ветер играл листвой деревьев и шелестел покрывающей надгробные холмики травой. Обхватив голову руками и закрыв глаза, я погрузился в глубокую меланхолию. Моим желанием было сидеть так часами… или годами… все время, что мне осталось провести в этом мире.

Но вдруг, к моему несказанному удивлению, в моем мозгу словно завибрировал чей-то голос. Физически я не слышал его — нет, слова как будто сами проникали в мое сознание.

— Я ждал тебя и не сомневался, что ты явишься именно сюда, — пророкотало в моем разуме. Я осмотрелся вокруг. Мененхеб… да, он был здесь, хотя увидеть его было непросто. Может быть, я также воспринимал его образ лишь ментально. Так или иначе, описание внешности Мененхеба можно свести всего к четырем словам — черный провал в пространстве. Не было никакого ужасного монстра, никакой демонической эманации — только абсолютно черное пятно, почти сливающееся с окружающей его темнотой ночи. Я ощущал в этом пятне жуткий холод — то ли холод могилы, то ли холод пустого космоса. Пожалуй, его по праву можно было определить как могильно-космический. Повинуясь странному желанию, я протянул руку и погрузил ее в черное пятно. Мне показалось, что моя кисть словно исчезла из моего организма, я полностью утратил связь с ней. Так я и стоял — с вытянутой, попавшей в загадочный плен рукой.

— Почему ты ждал меня именно здесь? — спросил я у существа. — Неужели тебе известно ВСЕ?

— Неважно. Куда еще мог прийти в такой момент человек, рожденный с дырой в голове?

— С какой дырой? — воскликнул я, непроизвольно ощупывая голову свободной рукой.

— Назовем ее метафизической, хотя любые термины не имеют значения, — ответил Мененхеб. — В голове у тебя дыра, и через нее в тебя с самого рождения вливался Хаос. Потому ты не таков, как большинство остальных людей — неужели ты этого до сих пор не понял?

— А Адам Мейнингер? У него тоже… дыра в голове? — спросил я.

— О нет. В стволе его жизненного древа увлечение моим миром есть лишь небольшой кратковременный изгиб. Скоро это должно было бы пройти, и его окончательно поглотило бы нормальное существование, которого ты так боялся и избегал. Он произвел бы на свет несколько новых «бюргеров» и навсегда позабыл непередаваемое очарование ужаса, изначально бывшее для него чуждым. Ты не таков.

Для начала мне, правда, пришлось повлиять на Мейнингера, который представлял для меня некоторую опасность. Совершенно не случайно он и его спутники видели загадочный луч в склепе Наафранха. Моя энергия поразила их, позже развившись в тяжелую болезнь, из-за которой Мейнингер на время практически лишился способности думать.

Скрывая темное желание под лживой маской научного скепсиса, ты беспрепятственно выставил в музее тело моего первого жреца, которого в вашем мире назвали Наафранхом. Я насыщался силой страхов и тревог многочисленных посетителей, которых ты так успешно завлекал ко мне. Благодаря твоей нарочитой беспечности в музей проникли послушные мне рабы, и ты позволил им уничтожить знаки тех, чьей воле я был принужден временно покоряться. Ведь втайне ты хотел встретиться со мной. И хотя твои глаза содрогались, душа возрадовалась, когда Наафранх пробудился от мертвого сна, незаслуженно, глупо полагаемого вами вечным. Мой дух, заключенный в сердце и мозгу Наафранха, как только он произнес нужные слова, вырвался наружу из статуи, созданной в бесконечно далекой, неведомой вам вселенной.

Мне не стоило большого труда догадаться, где я смогу встретить тебя. Горе, переполнившее тебя, так созвучно царящей здесь печали. Кажется, для людей нет ничего страшнее и тоскливее, чем смерть и мысли о ней. Великое заблуждение! На самом деле смерть — это прекрасное начало, дверь к жизни несравнимо более увлекательной и драгоценной. Надо лишь знать ключ к этой двери, за которой человека ждет настоящее счастье. Этот ключ находится у меня. Посмотри вокруг!

Я взглянул направо и налево и увидел обступившие нас экспонаты моей коллекции — ожившие трупы и даже их части. Я содрогнулся от жадно разевающих рты мерзких голов, существующих отдельно от их давно истлевших тел. А потом поразился манящей улыбке Софии Натингейл, которая призывно смотрела на меня. Она жива!

— Всем им я вернул жизнь, — продолжал демон, — и если они будут настойчивы в борьбе за горячую кровь, то смогут даже восстановить свои недостающие органы.

— Но их души… будут ли восстановлены они?

— Души… к чему они? У заново рожденных будет нечто другое, новое и, уверяю тебя, гораздо лучшее.

Беренгарий фон Лутц в «Летописях черных солнц» и Ширхан Лоди в «Свитке Наафранха» писали о том, что Мененхеб сумеет дать големам–мертвецам ужасные пародии на души. Зовом этих псевдодуш, по словам фон Лутца и Лоди, является неукротимая жажда насилия, которая органично дополнит голод плоти — чревоугодие и мерзкую похоть. Мне сразу вспомнилось предание о культе Великого Ктулху и Древних — гнусных порождениях Безумного Хаоса. Им, как никому другому, известно учение о том, что Мененхеб назвал «настоящим счастьем» — грязных, порочных развлечениях.

— Тот путь, о котором я сейчас говорил, может удовлетворить почти всех людей, но есть незначительное число тех, кто достоин большего, — вновь заговорил Мененхеб. — Я предлагаю тебе стать одним из нас — Знающим. Ты ведь всегда стремился к особым знаниям, но не имел к ним доступа, ибо не понимал главного — самого себя.

— Но кто поможет мне понять себя?

— Ты узнаешь того, кто позволит тебе понять себя. Для этого от тебя почти ничего не требуется: если ты желаешь, нужно только принять меня — принять смерть от меня и принять новую жизнь от меня.

За спиной Мененхеба я узрел глубокую яму, и он пояснил, что это моя символическая могила, заранее приготовленная им. Увиденное полностью лишило меня способности к рациональному мышлению, и я шагнул вперед, оказавшись полностью поглощенным черным пятном. Теперь я не осознавал того, что говорит мне Мененхеб. Он что-то монотонно шептал, и в этом шепоте слышался страстный призыв разрушительной ненависти легиона искаженных духов. Они внушали мне тайны, слишком ужасные и недоступные для простого смертного, но такие привлекательные…

И, не в силах больше противостоять этому бушующему потоку чужих мыслей, мое сознание взорвалось мириадами пылающих частиц, которые были немедленно захвачены жадно жующими пастями инфернальной Вселенной и затянуты в спрятанную в ее безднах черную пещеру, откуда до меня донесся тонкий заунывный свист чьих-то испорченных флейт. Он зачаровывал и манил меня, наполняя клочья моего разорванного разума турбулентными туманными вихрями знаний о Времени и Пространстве и о том, что находится вне их.

По приказу Мененхеба ухмыляющаяся София Натингейл швырнула мое ставшее никчемным тело в яму, полную червей и насекомых странного вида, рожденных явно не на нашей планете. Своими циклопическими челюстями они молниеносно обглодали жалкий труп, превратив его в мелкую пыль. Холодные звездные ураганы подхватили этот прах и пронесли его сквозь Врата черных солнц, доставив в самый центр Темного Хаоса. Наконец, я узрел тех гигантских слепых уродов, что кривляются в нелепом танце под отвратительный грохот своих барабанов. Их властитель, султан демонов Хаоса Азатот, располагался в окружении безумных смерчей и сумасшедших сияющих лучей. Он тупо грезил об эфемерных вещах, смысл которых никогда не доходил до него, и бормотание Азатота придавало им в вечности новые непонятные законы.

Представ перед ним, мои ничтожные останки оказались на мгновение объектом его сумрачных раздумий и приняли новую форму, которая затем воссоединилась с моим беспорядочным сознанием.

***

Я вернулся на Землю и обнаружил на ней толпы кощунственных, неумолимо разлагающихся созданий, которые неистово плясали и корчились в богохульном веселье на огромных пустырях, покрывших некогда занятые городами пространства. В колоссальных полуночных храмах, освещаемых злобной Луной, под складывающиеся в ужасный ритм бой гонгов и гудение труб они приносили в жертву последних несчастных людей и упивались их теплой кровью, чествуя своих зловещих торжествующих идолов. Спустя немного времени эти жертвы сами на равных правах вступали в круг монстров, наслаждались и убивали. А те, кто не нашел новых источников жизни, отправлялись в ужасное небытие, и их трупы утаскивали в подземные склепы загадочные существа неописуемой внешности — будущие хозяева этой планеты, которые завладеют ей после смерти големов–вампиров.

Глядя на эту картину, я поднял свое тело на тысячах длинных извилистых щупальцев и подполз к алтарю одного из проклятых храмов. Он был покрыт свежей кровью, но никто из мертвецов не осмелился помешать мне слизать с камня этот ароматный нектар. А потом, вытянув вверх хоботообразную голову, из которой непрерывно сочилась ядовитая гнойная слизь, я дико и ликующе завыл на бледные звезды, безмолвно мерцающие среди хороводов мертвых миров.

  1. по шкале Цельсия — около 38 градусов (здесь и далее температура указана по шкале Фаренгейта)
  2. по шкале Цельсия — около 32 градусов
  3. 10 американских пинт — около 4.7 литров
  4. по шкале Цельсия — около 25 градусов
  5. высокий остроконечный декоративный фронтон, завершающий порталы и оконные проемы готических зданий. Поле вимперга обычно украшалось ажурной или рельефной резьбой, по краям он обрамлялся каменными деталями в виде причудливо изогнутых листьев, на вершине помещался крест в форме распускающегося цветка, обыкновенно расположенных у основания крыши главной башни готических храмов]
  6. продолговатая часть романских и готических соборов и церквей стиля Возрождения, имеющая форму католического креста, простирающаяся от главного входа до хоров и покрытая сводами
  7. поперечный неф
  8. то же, что неф. Французское слово «неф» (nef) произошло от латинского navis (корабль)
  9. подставки, наружные упорные арки готических соборов
  10. в переводе с варварской латыни  «Черный паук»
  11. по шкале Цельсия 18–21 градус
  12. Уильям Батлер Йитс (1865-1939) — ирландский поэт и драматург, вдохновитель культурного движения 1890-х гг. «Ирландское возрождение».
  13. сорт огнеупорного кирпича
  14. по шкале Мооса твердость алмаза 10, лабрадора — 6]
  15. что это (венг.)
  16. с глазу на глаз (франц.)
  17. возможно, речь идет о Йог-Сототе — проявлении Безумного Хаоса — «изначальном» существе, которое распластывается по скрытым щелям меж всех пространств, времен и измерений. Автор не мог знать о Йог-Сототе, поскольку впервые о нем поведал в 1920-30-х гг. Г.Ф. Лавкрафт.
  18. роман Брэма Стокера «Граф Дракула» был опубликован в 1897 г.
  19. cогласно «Божественной комедии» Данте, в центре ледяного озера Коцит — последнего круга ада — находится вмерзший по грудь Люцифер
  20. блуждающие огоньки (лат.)
  21. на одном из тибетских наречий означает «Хей! Хей! Демоны побеждают! Боги побеждены!»